чистого поля не хотелось никому. Решили ночевать на хуторке. Бывшие в авангарде

вступили туда и сразу же затеяли то, что... ну...

- Да скажи уж прямо: грабежом занялись, чего тут стесняться, - вставила

Эдана, с неприязненным видом слушавшая рассказ мужа. Как и все порядочные

хозяйки, она крайне отрицательно относилась к военным традициям.

- Ну, грабежом! Ну и что? - произнёс Векольд смущённо, словно

оправдываясь. - Так заведено. Победителей не судят.

- А побеждённые не смеют защищаться, - не унималась женщина. - Хороши

традиции! Мало вам, солдафонам, было денег, полученных с короля Орфетана.

- Денежки-то достались князю, а к жалованью неплохо добавить ещё

кое-что... В общем, хватит обсуждать, - наконец одёрнул её Векольд. - Я-то о

другом речь веду, я о гандзаках. Дело ведь вот как обернулось: авангард вступил

в хутор, солдаты принялись ломиться в дома, требовать выпивки, еды, места под

крышей на ночь. А эти нечестивые колдуны взяли да заупрямились!

Эдана саркастически хмыкнула (дескать, ещё бы тут не заупрямиться!), но

промолчала. А Читрадрива слушал очень внимательно, стараясь не пропустить ни

слова. И дело было не только в том, что имя напустившей на светлейшего князя

порчу "колдуньи" совпадало с именем его матери. Была и другая причина. Ведь он

родился как раз после проигранной Орфетаном войны у девушки-анхи, обесчещенной

солдатом-гохи. И Читрадрива вдруг понял, что негодяй-насильник, ставший его

отцом, как раз мог находиться в княжеском войске. Разумеется, он мог быть

солдатом любой из трёх армий, чего на войне церемониться, тем паче с проклятыми

гандзаками... Хотя стоп!

- Скажи, Векольд, а... где это происходило? Как назывался тот городок, до

которого вы тогда не дошли? - спросил он с безучастным видом.

Впрочем, Карсидара обмануть ему не удалось. Читрадрива почувствовал, как

тот напрягся, ожидая ответа, хоть и не мог знать, какой ответ считать верным.

- Где было? - переспросил старый оруженосец и забормотал себе под нос: -

Где было, где было... О боги, дайте вспомнить...

Все ждали.

- Ах, конечно же под Коптемом! - сказал он наконец, хлопнув себя по лбу. -

Ну разумеется! Там ещё озеро есть. Большое такое озеро.

"Это там?" - подумал Карсидар.

Читрадрива не ответил, но по тому, как сильно он вздрогнул, было ясно, что

действительно там.

- Так вот, я продолжаю, - спохватился Векольд, когда мучительная пауза

затянулась. - Наши солдаты потребовали всего, что полагается победителям по

неписаным законам войны, а гандзаки заупрямились. Они кричали, что не дадут

ничего, что не принимают никакого участия в войне, как и во всех других делах

людей. Понятно, наши вспылили и принялись требовать всего в двойном, потом в

тройном размере, потом пригрозили, что в случае неповиновения они перережут

глотки всем мужчинам, женщин заберут себе... - старый оруженосец замялся,

виновато посмотрел на жену и докончил: - ...а детей насадят на копья и изжарят

на кострах.

- Неудивительно, что после таких гадостей боги не дали нам деток, а Шелиха

забрали на долгие годы, - процедила сквозь зубы Эдана и отвернулась, всем своим

видом выражая полнейшее презрение.

- Я находился в арьергарде, с князем, - парировал Векольд.

- Можно подумать, ты не готов был убивать и насиловать, если бы оказался

впереди других! - воскликнула старая женщина.

Векольд не нашёлся с ответом и потому попросту проигнорировал очередной

выпад жены.

- В общем, мы с князем въехали в местечко как раз в тот момент, когда наши

готовы были начать повальную резню. Гандзаки сбились в кучу, точно стадо

баранов перед засучившими рукава и наточившими ножи мясниками, но отступать не

собирались. И неизвестно, чем бы всё это кончилось, как тут явилась Ханая.

Воистину, она была хороша! Молодая, стройная, гибкая как лозинка, в ярко-алом

платье с широкой юбкой, тугие чёрные косы змеятся по плечам, вишнёвые губки

приоткрыты, а глаза так и пылают гневом...

Читрадрива едва сумел подавить стон. Именно такой он помнил мать. Она

умерла молодой. Она тоже носила толстенные косы, только прятала их под платок,

как и полагалось опозоренной девушке. Однажды она сильно рассердилась на

какую-то старуху, которая обозвала маленького Читрадриву ублюдком, и её

светло-серые глаза, необычные для жгучей брюнетки, тоже вспыхнули гневом так,

что всем сделалось страшно. Но губы у неё уже поблекли, да и вообще она прямо

на глазах старилась...

- Самое странное, она совершенно не боялась. Только представьте: кругом

полупьяные разгорячённые перебранкой солдаты, злые как черти, готовые на всё, а

она стала перед князем да как крикнет: "Эй, гохи, ты здесь главный, как я

погляжу. Ты что ж это позволяешь своим людям?! Или мы враги вам? Или мы воевали

с вами, что нас надо истребить? Конечно, легко справиться с беззащитными

людьми, которым запрещено носить оружие. Как же они будут сражаться?! Вот в

каких битвах ты завоёвываешь славу! Ничего себе вояки!" И при этом её серые

глаза как-то нехорошо сверкнули...

Серые глаза... И у этой Ханаи были серые глаза, необычные для брюнеток.

У Читрадривы мороз пошёл по коже. Ему представилась на мгновение

совершенно невозможная вещь - а вдруг его мать обесчестил... сам князь

Люжтенский! Тогда, в ту проклятую ночь. А почему нет?! Что невероятного в таком

предположении? Да, сейчас это милейший старик, собиратель редкостей,

гостеприимный хозяин и знаток южной кухни, но что из того...

А Векольд, не заметивший волнений Читрадривы, между тем продолжал:

- Ох и осерчал тогда князь! И то сказать, молод он был, горяч, а тут стоит

перед ним женщина и бросает прямо в лицо такие оскорбительные слова.

- Я бы ему не то ещё наговорила, - тихо пробормотала Эдана.

- Но князю хватило и этих слов, - оборвал её муж. - И вот, рассердившись,

он схватил плеть, которой погонял лошадь, замахнулся да как хлестнёт нахалку!

Но она вытянула вперёд руку, на лету поймала конец плети, сжала в кулак и стала

как каменная. Верно, ужас как больно ей было, только она и виду не подала. И

тут проклятая колдунья что-то сделала с князем, потому как он тоже замер и

уставился на неё вытаращенными глазами...

Векольд говорил дальше, молол какой-то вздор о том, что князь и девушка

стоили друг друга, что со стороны казалось: вот подходящая пара... Однако

Читрадрива не слышал его. Всё смешалось у него в голове, перед глазами плясали

разноцветные пятна, но из их светящегося роя с завидным упорством утопающего

выныривало одно видение - левая ладонь матери, которую пересекал белёсый, с

лиловой окантовкой широкий шрам.

Значит, так оно и есть. Не подозревая того, старый оруженосец выдал

страшную тайну - отцом Читрадривы был не кто иной как князь Люжтенский,

благородный выродок и грязный насильник, а ныне милый старичок, привечающий в

своём змеином кубле усталых путников.

- И тогда его светлость изволили обесчестить бедную девушку, - громко

сказал Читрадрива.

И услышал изумлённый вопрос Векодьда:

- Ты о чём это, Дрив?

Читрадрива тряхнул головой и огляделся, моргая. Оруженосец и Эдана

смотрели на него непонимающе, Карсидар вглядывался в его лицо пристально и

обеспокоенно, Пеменхат уставился на сомкнутые пальцы с безразличным видом, и

только блестевшая на лбу испарина выдавала его внутреннее напряжение.

- Да о том, что князь сделал с Ханаей, - сказал Читрадрива как можно

непринуждённее, хотя слегка изменившийся голос выдавал его ярость.

- Князь?! - искренне изумился Векольд. - С Ханаей?!

- Ну да...

- Что "ну да"? Или ты не слушал меня?! - возмутился старик. - Я же

рассказывал про то, как мой господин соскочил с коня, точно очарованный подошёл

к ней, а она обвила его шею руками, вся прилепилась к нему и...

- Сама?! - воскликнул поражённый Читрадрива.

- То-то и оно, что сама. И они стояли и целовались, а вокруг шумело

людское море, наши уже мечи выхватывали, чтобы изрубить гандзаков в капусту...

Читрадрива так сжал кулаки, что хрустнули суставы пальцев.

- Да не волнуйся ты так, Дрив, - мягко сказал Векольд. - Не пойму, что с

тобой. Ведь ничего страшного не было, не считая того, что Ханая околдовала

моего господина. Потому как в перерыве между поцелуями вдруг сказала: "Если

твои люди уничтожат нас, пусть они убьют меня первую, ведь я презренная

анха..." И тогда князь сделал величайшую глупость, на какую способен только

околдованный человек. Он оттолкнул Ханаю, бросился между солдатами и гандзаками

да как гаркнет: "Эй, вы, стадо скотов!" Все подумали было, что он к колдунам

обращается, но только стоял князь спиной к ним, а лицом к солдатам. Когда до

них наконец дошло, все оторопели от изумления. А князь дальше орёт: "Вы что ж

это делаете? Собираетесь убивать безоружных? Чтобы потом весь Орфетан хохотал у

меня за спиной да приговаривал, что люжтенцы только с беззащитными храбры? Меня

позорить?! Не бывать тому! Кто хоть пальцем тронет этих нечестивцев, будет

иметь дело со мной. А уйдём отсюда по-хорошему - пять золотых каждому!"

Вот теперь Читрадрива понял всё до конца. В среде анхем существовало

сказание об некой Астор, спасшей однажды их народ от поголовного истребления.

Астор была женой царя Хашроша, и когда тот задумал чёрное дело, сказала то же

самое: если хочешь уничтожить анхем, начни с меня. Читрадрива всегда любил

мать, теперь же, после всего услышанного, она представлялась ему чуть ли не

святой.

- Рисковал он страшно, - продолжал между тем Векольд. - Шутка ли, армада

разозлённых солдат! Легче остановить мчащийся галопом отряд всадников.

Солдаты-то расходились не на шутку, могли и убить его, даром что правитель. Но

и пять золотых - деньги нешуточные. Ясное дело, людям познатнее этого маловато,

но главное было успокоить разбушевавшееся стадо, а с вожаками князь мог

договориться отдельно. И он таки добился своего. Пара-тройка расквашенных носов

да несколько реквизированных кур не в счёт, а так ушли мирно. А князь увёз

Ханаю в седле впереди себя.

Да, всё было именно так, как предполагал Читрадрива. Князь увёз его мать с

собой. Силой или нет - в данном случае не имеет значения. Ханая подчинялась не

силе человека, но давлению внешних обстоятельств, необходимости спасти хуторян

от смерти. Святая, как Астор!