демонстрирую и свою растущую влюбленность. Но от слишком горячих излияний

Галя, слава богу, вынуждена уклоняться. Как-никак, но она совсем недавно

потеряла любимого человека. Это обстоятельство, о котором ей волей-неволей

приходится все время помнить, заставляет ее быть хоть отчасти сдержанной. И

я уважаю ее чувства.

Довольно долго у нас идет обычный "треп за жизнь", разговор легкий и

бездумный, в котором, однако, улавливаются черточки подлинного Галиного

характера.

- ...Ай, брось, - говорит она мне. - Всех будешь жалеть, на себя не

хватит. А сама себя не пожалеешь, никто тебя не пожалеет. Своя рубашка у

всех ближе к телу, чтоб ты знал!

- Ну все-таки... - пытаюсь возразить я, желая продлить спор.

- Или нет! - запальчиво перебивает меня Галя. - Ах, ты еще у меня, таки

да, глупенький! Никому не верь, никому. Я уже давно разуверилась. Чтоб ты

знал. Есть люди плохие и очень плохие, ну еще никакие, слюнявые, я их

называю.

- А тот, кого ты любила, он какой был?

- Он? Да никакой. В том и беда. Он был слабый. И меня не послушал. А

надо быть сильным и смелым. И любить надо так. Ты умеешь любить? Но знаешь

как? Чтобы только любовь у тебя была. Чтобы за любимую с головой в воду. Вот

так умеешь?

- Умею, - отвечаю я с искренней убежденностью.

Но если бы Галя знала, как далеко я в этот миг от нее. И лишь усилием

воли я заставляю себя вернуться в эту комнату.

- Ах, как это чудесно, - мечтательно и томно шепчет Галя. - Женщине от

мужчины больше ничего не надо, чтоб ты знал, милый.

О да! Я себе представляю, как легко и быстро соблазнил ее Зурих своими

деньгами и подарками и сделал еще хуже, чем она была до этого. Он втянул ее

в свои темные дела, сделал из нее ловкую спекулянтку, а может быть, что-то

еще более опасное. И теперь эта маленькая хищница, видимо, собирается надуть

его самого, крупно надуть, на золоте. А заодно прибрать к рукам и партию

кофточек. И тут нужен ей я.

Вот кем стала эта женщина. А раньше, я уверен, была просто дурочкой,

хорошенькой, сверхсоблазнительной дурочкой, вокруг которой вились всякие, и

свою долю в ее жалкую судьбу они, эти "всякие", тоже внесли. Спросить бы ее

о той, прежней ее жизни.

Но в какой-то момент Галя вдруг становится серьезной и собранной.

По-видимому, она решает, что я достаточно выпил и лукавить с ней уже не в

состоянии.

- Ты можешь сделать ради меня одно колоссальное дело. Да или нет? -

спрашивает она и умоляюще смотрит мне в глаза, словно пытаясь прочесть в них

что-то.

- Могу, - твердо объявляю я. - Какое дело?

- Я говорю... за того человека. Он грозит меня тоже... убить.

Голос у нее прерывается и дрожит. Кажется, она и в самом деле боится

этого человека.

- За что? - спрашиваю я.

Вопрос поставлен быстро, напористо и как-то неудобно. Галя, я вижу,

слегка смешалась и говорит первое, что ей приходит в голову:

- А я ему отказала во взаимности. Он давно до меня добивается. И убил

он из ревности, я знаю.

- Я ему покажу взаимность, - с угрозой говорю я.

- Покажи. Покажи обязательно, - горячо и умоляюще шепчет Галя,

прижимаясь ко мне и как бы ища защиту. - Ты такой сильный...

Фу ты! Ну и сценка. А еще говорят, что в жизни такого не бывает. Мне

становится смешно, но я держу себя в руках. Ничего не поделаешь.

- Будь спокойна, - распаляюсь я. - Где этот тип?

- Завтра, - говорит Галя. - Ах нет. Завтра праздник. Послезавтра мы

пойдем в одно место, и я тебе его покажу.

- Что еще за место? - грубовато спрашиваю я.

Но сейчас это можно, я все-таки выпил и к тому же взволнован.

- Есть у нас одно такое местечко, - улыбается Галя. - "У господа бога

за пазухой". Не слыхал?

Я с изумлением смотрю на нее. Галя понимает мое изумление по-своему и

звонко смеется.

...Поздно вечером я ухожу домой. Во дворе мне уже совсем по-приятельски

бросается в ноги Шалун и тихо урчит. Я запускаю пальцы в его густую шерсть и

бормочу:

- Ну, приятель, и выбрал же ты себе хозяйку.

На следующий день внезапно и резко холодает. В воздухе носятся редкие

снежинки. Солнце лишь изредка выглядывает между черно-лиловыми тучами. Но

одетая в красные полотнища и флаги Одесса все равно веселится и радуется

празднику. Многоголосый шум, музыка, песни вливаются в окна гостиницы,

бередят и торопят нас.

Мы с Леной залезаем в свои свитеры и куртки и отправляемся бродить по

городу.

Мы идем по Приморскому бульвару, откуда виден весь порт и расцвеченные

флагами белоснежные корабли, по знаменитой Дерибасовской, где шумный и

пестрый людской поток льется прямо по мостовой. На пальто и куртках алеют

кумачовые ленточки праздничных значков, над головами плывут флаги, портреты,

транспаранты, разноцветные воздушные шары.

Потом мы с Леной выходим на Пушкинскую, пожалуй самую красивую из всех

улиц, и в праздничном людском потоке двигаемся в сторону вокзала. Кругом нас

столько веселых, смеющихся, удивительно славных лиц. И я чувствую, как

влюбляюсь, по-настоящему влюблюсь в Одессу и сам же усмехаюсь над своими

сентиментальными мыслями.

Неожиданно перед нами вырастает Гога. Он в черном кожаном пиджаке и

ярком кашне. Он выскакивает из толпы, как черт из коробочки, и мне на

секунду становится неприятно. Я сейчас настроен совсем на другую волну.

- Салют! - кричит Гога, размахивая красным флажком.

Гога подскакивает ко мне чуть не вплотную и, задрав голову, шепчет в

ухо:

- Следуйте за мной. Я покажу один дом. И ша! Вопросы потом. А пока "мы

только знакомы, как странно". Народная песня.

Затем он галантно раскланивается с Леной и даже целует ей руку. Делать

нечего, мы сворачиваем в какую-то тихую улицу и идем вслед за Гогой, который

с независимым видом следует впереди нас. Очевидно, по каким-то соображениям

он не хочет демонстрировать свое знакомство с нами. Я стараюсь запомнить

улицы, по которым мы идем.

Наконец Гога сворачивает в подворотню какого-то большого и, видимо,

старого здания с высокими стрельчатыми окнами и каменным львом у подъезда.

В большой полутемной подворотне Гога поджидает нас. Когда мы туда

заходим, он берет меня под руку, отводит в сторону и указывает в глубину

двора, где стоит небольшой деревянный домик.

- Вон в той доходяге, - тихо говорит Гога и опасливо озирается, -

временная резиденция этого типа. Предупреждаю, бандит. Он будет делать

Галку. - И, словно спохватившись, торопливо добавляет: - Ша. Я исчезаю. Вы

после меня. Ясно? И не сразу.

Мы возвращаемся к Лене. Гога, обольстительно улыбаясь, прощается с ней.

- Вы разрешите вечерком вас сфотографировать? - галантно осведомляется

он.

Я незаметно киваю Лене.

- Заходите, - весело соглашается Лена.

Гога довольно поспешно и с явным облегчением ретируется. Неужели он так

рисковал, приведя нас сюда?

Мы с Леной, обнявшись, словно влюбленные, нашедшие наконец укромный

уголок, стоим еще некоторое время в подворотне. Через голову Лены я

внимательно изучаю двор и одинокий домик вдали.

- Интересно, кто этот тип... - задумчиво говорю я. - Откуда он приехал

и кто его позвал.

- Позвал его Зурих, - убежденно отвечает Лена, пряча лицо у меня на

груди. - А вот приехал... может быть, тот самый, из Пунежа, как ты думаешь?

- Возможно, - соглашаюсь я. - Вполне возможно. Эх, хоть одним бы

глазком на него взглянуть.

- Ничего. Взглянут другие.

- А может быть, зайдем во двор? - предлагаю я. - Он же нас не знает.

Хотя бы поближе рассмотрим эту доходягу.

- Не надо, - решительно возражает Лена. - На всякий случай не надо.

Мало ли что.

И, к счастью, я ее слушаюсь.

Мы не спеша возвращаемся в гостиницу. Адрес дома я немедленно сообщаю

по телефону Стасю.

- Все будет сделано, - говорит он. - Вечером жди Леву, как условились.

Ты меня понял?

Лева приезжает к нам под вечер. Одет он подчеркнуто небрежно.

Перепачканное в чем-то пальто, мятая старая кепка, под скрученным в жгут

сереньким кашне виден расстегнутый ворот заношенной рубашки. Физиономия у

него заросла черной щетиной. Словом, Лева выглядит довольно жутковато.

- Тебе надо соорудить такой же туалет, - застенчиво улыбаясь, говорит

он.

Мы с Леной принимаемся за дело. Этот вариант предусмотрен нами еще в

Москве.

- Велено передать, - говорит между тем Лева, - по этому адресу

действительно живет приезжий. Пока только установлено, что он из Москвы.

Вот тебе и раз! Кто же это может быть? Как хорошо, что мы не зашли во

двор.

Когда мы собираемся наконец уходить, на город уже опускаются сумерки.

Напоследок Лева критически осматривает меня.

- Тебе бы еще роста убавить, и полный порядок, - усмехаясь, говорит он.

- Чтоб не бросаться в глаза. Первая заповедь в нашем деле.