- Потому что сам Игорь рассказал мне об этом только вчера, когда мы

летели в самолете.

- Неправда! Ты знал это давно.

- Раньше я только догадывался.

- Почему же ты не рассказал мне о своих догадках?

- Потому что это несерьезно.

- Нет, Витик, это очень серьезно, - Светка хмурится и качает головой. -

Разрушить семью легко, а вот сохранить... Тут и должен помочь настоящий

друг. И потом я думаю, что та женщина поступает нечестно. Она ведь знает,

что у Игоря семья, ребенок. Как же можно?

- Я не знаю, как это можно, - тоже хмуро отвечаю я. - Я знаю только,

что нельзя в такие дела вмешиваться, пока тебя не попросят.

- Вот Алла меня и попросила.

- Что она попросила?

- Поговорить с тобой. Чтобы ты повлиял. Ты же самый близкий его друг.

- Светка, это же смешно.

- Смешно? - И на глазах у Светки неожиданно наворачиваются слезы. - А

Димку оставлять без отца тоже смешно? - И еле слышно добавляет: - Я знаю,

как без отца...

Тут я не выдерживаю, придвигаюсь к Светке и молча обнимаю ее. Она на

секунду замирает, потом отталкивает меня.

- Димка не спит по ночам, - говорит она, и губы ее дрожат. -

Просыпается, вскрикивает, зовет отца. Это ты знаешь?

- Да. Игорь мне об этом сказал. Ночью. В гостинице. Он тоже не спал.

- Вот видишь.

- Но тут виновата Алла. Она все время внушает Димке: "Твой папа плохой,

он нас бросает, попроси папу остаться". Ну не дура, скажи?

Я не могу скрыть свое раздражение.

- У нее пропала гордость, - огорченно отвечает Светка. - Она слишком

любит Игоря. Разве можно ее за это обвинять? Она его любит, пойми!

Мне начинает казаться, что Светка сейчас воюет не только за Аллу и

страшно ей тоже не только за нее. И мне становится не по себе, становится

почему-то холодно и тоже страшно.

- Нет, - убежденно говорит Светка, - во всем виновата та женщина.

Недавно я прочла рассказ, где женщина отвергла женатого человека, который ее

давно любил и которого она любила, и сохранила ту семью. Хотя жена у него

была отвратительная.

- Ну и что хорошего? - И я вспоминаю этот рассказ. - Заставила его всю

жизнь мучиться, жить без любви. И себя лишила ее. Слава богу, это очень мало

похоже на правду.

- Да, мало похоже, - грустно соглашается Светка.

Некоторое время мы молчим. Я закуриваю и снова начинаю чувствовать, как

устал за сегодняшний день.

- Что же будет? - спрашивает Светка, глядя куда-то в пространство. -

Неужели ничего нельзя сделать?

Я снова не выдерживаю, обнимаю, прижимаю ее к себе, словно пытаясь

защитить от чего-то. Светка на этот раз не вырывается.

- Мне страшно, - шепчет она и зябко поводит плечами.

И мы снова молчим. Долго молчим. Мы думаем об одном и том же. Может

быть, впервые мы думаем об этом так серьезно. И одновременно я думаю об

Игоре, о том, как же ему поступить, на что решиться. Я же его люблю, этого

молчаливого и упрямого типа. Поэтому я невольно думаю сразу и о нем, и о нас

со Светкой.

Кто-то из папиных друзей однажды сказал: "Порой я вдруг начинаю мыслить

двухслойно. И тогда не могу сосредоточиться. Для ученого весьма

нежелательное состояние". После этого сколько раз я себя ловил на том же.

Вот и сейчас так, но думать мне это не мешает, серьезно думать.

Неужели и мы со Светкой, и вообще никто и никогда не гарантирован от

того, что случилось у Игоря? Неужели Светка когда-нибудь вдруг так полюбит

другого, что сегодняшняя ее любовь покажется ей пустяком или даже еще хуже -

мукой? Или я, например? Невероятно! И так ужасно, что я не могу себе

представить что-либо подобное. Но, в общем-то, большинство или по крайней

мере многие находят же друг друга на всю жизнь. И счастливы. Вот хотя бы мои

родители. Но разве я знаю, как они прожили все эти годы? И может быть, их

друзья им тоже когда-то помогли? Но как я могу помочь Игорю? Уговорить

остаться? Это будет правильно, если все случившееся с ним - минутное

затмение. А если нет? И я, допустим, его уговорю. Скажет он мне потом

спасибо? Разве можно всю жизнь прожить с женщиной без ощущения радости от

этого, только с мыслью, что так надо, что ничего не поделаешь? Всю жизнь!..

Нет, невозможно. И недопустимо! Даже дети, по-моему, почувствуют всю фальшь

такой семьи. Нет, жить надо по-любви и только пока она есть. А это может

продолжаться всю жизнь, я уверен в этом. Надо только сделать очень верный

выбор.

Я чуть-чуть отстраняюсь и смотрю на Светкин тонкий профиль, ловлю

непривычно задумчивый взгляд и переполняюсь нежностью до дрожи в пальцах. Я

в силой прижимаю Светку к себе и шепчу ей на ухо:

- Не могу без тебя жить, слышишь?

Светка молчит, но я чувствую, что она улыбается, и еще я чувствую, что

она думает сейчас то же самое.

Звонит телефон. Светка неохотно отрывается от меня и сползает с тахты.

- Наверное, Зоя, - говорит она.

Но оказывается, просто ошиблись номером. Это теперь случается почему-то

очень часто. И Светка терпеливо объясняет кому-то, что это не больница, а

частная квартира. И наконец вешает трубку.

- Да, ты знаешь, - говорит она, возвращаясь на тахту, - Зоя достала

точно такую кофточку, что ты мне однажды показывал, помнишь?

Я невольно настораживаюсь.

- Где достала?

- Ну где достают? - лукаво улыбается Светка, двумя руками поправляя

волосы. - У спекулянтки, конечно.

- Сколько же она заплатила?

- Кажется, тридцать пять рублей.

Ого! Это почти на десять рублей больше государственной цены.

- А ты знаешь эту спекулянтку?

Светка смеется.

- Тоже хочешь купить? Или хочешь арестовать ее?

- Просто интересно, - я равнодушно пожимаю плечами.

- Витик, ты со мной никогда не хитри. Я тебя для этого слишком хорошо

знаю, - Светка, улыбаясь, грозит мне пальцем. - Тебя очень заинтересовало

то, что я сказала.

- Ну допустим.

- Так вот. Я ее не знаю. Я только один раз видела ее у Зои.

Снова звонит телефон. Светка тянется к трубке.

Вскоре приходит запыхавшаяся, усталая и, конечно, с тяжелой продуктовой

сумкой в руке Анна Михайловна. Сумку она пытается спрятать, чтобы не видела

Светка. Я снимаю с Анны Михайловны пальто и перехватываю злополучную сумку.

Она заходит в комнату и грузно опускается на тахту. Широкое оплывшее

лицо ее бледно, на лбу выступили капельки пота.

- Эти собрания меня доконают, - жалуется она.

Светка кончает болтать по телефону и накрывает на кухне стол.

После ужина я ухожу. Светка, обнимая меня в передней, шепчет на ухо:

- Витик, поговори с той Леной. Тебе удобно? Ты ведь сразу все

почувствуешь. Я же знаю.

Я киваю головой, хотя решительно не представляю, как может состояться

такой разговор.

Утром я прежде всего связываюсь с телефонным узлом, которому

принадлежит номер, сообщенный нам Николовым. Через некоторое время мне дают

справку: номер этот принадлежит некоему Бурлакову Светозару Еремеевичу. В

картотеке телефонного узла значится и адрес абонента.

Пока что это имя мне ничего не говорит. Надо копать дальше. Хотя

возможно, что время я потрачу попусту и Зурих просто выдумал этот номер для

Николова. Впрочем, вряд ли. Мне кажется, Николов его чем-то заинтересовал.

Иначе зачем бы он дал ему одесский адрес, зачем звонил, предлагал

встретиться и, наконец, обещал писать?

Все эти мысли приходят мне по дороге, пока я еду в местное отделение

милиции. Там я встречаюсь с участковым инспектором, еще кое с кем из

сотрудников, смотрю некоторые материалы. Затем я иду в домоуправление

кооперативного дома, где живет Бурлаков, и знакомлюсь с двумя весьма

симпатичными и болтливыми особами, бухгалтером и делопроизводителем, которые

довольно быстро проникаются ко мне симпатией, и я в конце концов получаю

довольно интересные сведения о гражданине Бурлакове.

Вообще я вам должен сказать, что собирать о ком-то сведения и рыться в

его "грязном белье" занятие не из приятных. Но тут есть нравственные

принципы, через которые нельзя перешагивать, и твердое убеждение в

справедливости борьбы, которую мы ведем. В чем заключаются эти принципы?

Во-первых, ты должен интересоваться в личной жизни человека только тем, что

непосредственно относится к делу, которым ты занят; во-вторых, твой интерес

никто не должен обнаружить, между прочим, еще и потому, что это может

бросить незаслуженно тень на того человека и чем-то ему повредить; и,

наконец, в-третьих, ты не смеешь злоупотреблять полученными данными или даже

просто выболтать их посторонним лицам. Все полученные тобой сведения о

каком-либо человеке, который отнюдь не всегда в конечном счете оказывается

преступником, автоматически становятся служебной тайной, которая охраняется

нами так же строго, как, допустим, тайна медицинская.

У нас как-то был разговор на эту тему с отцом. Они с мамой ведь оба

медики и тоже вынуждены хранить немало интимнейших секретов своих пациентов.

"Тут есть одна существеннейшая разница, - заметил отец. - Человек сам

доверяет мне свои секреты, а вы узнаете о них без его ведома". - "Что из

этого, по-твоему, следует?" - спросил я. "Надо иметь особый такт, - подумав,