- Но... ради бога...

- Вы знаете, почему он так неожиданно исчез?

- Понятия... понятия не имею. Но откуда...

- Его обокрали там, в гостинице.

- Не может быть!

Пирожков даже всплескивает короткими пухлыми ручками и с неподдельным

изумлением смотрит на меня.

- Представьте себе, - говорю я и повторяю свой вопрос: - Куда же он так

неожиданно исчез?

Пирожков отводит глаза и секунду молча трет руки, пытаясь, видимо,

собраться с мыслями. Какая-то жестокая борьба идет в нем. Щеки снова

становятся багровыми, и постепенно странно белеет тонкий нос между ними.

Но вот Пирожков наконец принимает решение. Огромные водянистые серые

глаза за стеклами очков теперь смотрят на меня грустно и отрешенно. Пирожков

начинает говорить, осторожно, неуверенно, но вполне, однако, связно:

- Видите ли, я познакомился с ним недавно. Он был у нас в тресте,

пытался достать весьма дефицитный стройматериал. Ему это не удалось. И тогда

он предложил мне... как бы вам сказать... ну довольно сомнительную сделку.

Короче говоря, жульническую, конечно. Я отказался. Я и так, знаете, ночи не

сплю со своими делами. Тогда он намекнул, что располагает какими-то

компрометирующими меня документами и предложил встретиться, показать их. Я

пришел к нему в гостиницу. Хотя я понимал, что таких документов не

существует, но все-таки, знаете... мало ли что. Никто не хочет лишних

неприятностей. И он мне действительно кое-что показал. Нет, нет! - Пирожков

выставляет перед собой руки, словно отталкивая что-то. - Никакого уголовного

дела! Но однажды... я уступил одному человеку, своему начальнику. Нарушил

ради него строжайший приказ главка... тут не было взятки, клянусь вам.

Просто... он приказал, а я... ну, в общем, подчинился. Вы понимаете, не было

сил возражать. Он бы меня... Потом он еще раз приказал... Ну, словом, вот

так. Потом начальник этот ушел. Все стало на свое место. И вдруг теперь этот

человек... Но это не главное! Это бы я еще пережил как-нибудь. Но он

сказал... сказал, что я мало люблю Наденьку. И... и очень ею рискую. Это

была уже наглость!

- Но вы испугались?

- Да, конечно. Больше всего, знаете, от неожиданности. Откуда он знает

про Наденьку?

- Откуда же?

- Понятия не имею. Может быть, кто-нибудь из моих сослуживцев... Ведь

он копии-то тех документов как-то сумел раздобыть. Так вот. Он мне сказал,

что кто-то приедет в Москву, кто знает Наденьку, и если... Ну, в общем,

чушь, чушь, чушь!..

- А куда он сам уехал?

- Откуда же я знаю?

- Но вы обещали переслать ему письмо.

- Ах, вот что! Так я вам скажу честно: я солгал этой дежурной. Я решил,

что узнаю из него, кто приедет. Я готов был на все, лишь бы заполучить это

письмо. Поймите меня. Я же все-таки боюсь. Я так боюсь за Наденьку!.. Она

такая доверчивая, увлекающаяся... Я просто не знаю, что теперь делать. Ну

скажите, ради бога...

Да, история, конечно, странная и очень подозрительная. Но главное тут

заключается в том, что я чувствую: Пирожков говорит искренне, говорит

правду, и он действительно очень напуган.

- Итак, звонили вам три раза? - спрашиваю я.

- Да, да, три.

- Все три раза после отъезда Николова?

- Нет. Первый раз еще при нем. Я только успел вернуться из гостиницы.

- Звонил Николов?

- Нет, нет. Кто-то другой. Такой, знаете, молодой, грубый голос.

Хриплый немного. Хулиганский какой-то голос.

- Что он сказал?

- "Это, - спрашивает, - папаша?" - "Чей, - говорю, - папаша?" - "Сам

знаешь чей. Так вот, девку твою завалим, если будешь кобениться. А то еще

чего и похуже сделаем. Понял?" Так прямо и говорит. Представляете? Это же

ужас какой-то!

- А второй раз тот же голос звонил?

- Да! Сначала подошла жена. Так он меня позвал, мерзавец. Ах нет! Это

уже в третий раз, вчера вечером. А во второй раз Наденька подошла. Утром

звонил, я был на работе. Она мне вечером рассказала. Он специально велел мне

рассказать про его звонок. Представляете?

- Что же он ей сказал?

- Приблизительно то же самое, что и мне. Наденька была так напугана.

Умоляла меня избавиться от этого типа. А я мог это сделать... ну, в общем,

вы понимаете какой ценой... И когда он позвонил в третий раз, я не выдержал.

Я прибежал к вам. Я совершенно теряю голову. И... и не хочу иметь дело с

этим подонком, этим...

Я слушаю прерывающийся, взволнованный рассказ Пирожкова, вижу, как

трясутся его губы и обильные струйки пота текут по вискам на толстые щеки, и

чувствую, что все это так и было, как он рассказывает: и вымогательство, и

шантаж, и угрозы, и его испуг. Все тут достоверно. И никто, конечно, его

Наденьку убивать не собирается... Примитивнейший шантаж. Но Пирожков

производит впечатление человека, на которого это может подействовать. И

подействовало, хотя и не так, как рассчитывал Николов. Интересно, что

звонили и после его отъезда. Выходит, он еще вернется и психологически

готовит свою жертву к тому, чтобы уступить шантажу. И еще это означает, что

у Николова в Москве есть сообщник. Ну да. И в записке ведь было сказано:

"Приходи, подумаем..." Но звонит Пирожкову не тот человек, с кем Николов

собирался "подумать". Звонит, судя по лексикону, явный уголовник. Что ж, у

Николова под рукой может быть и такой тип.

Пожалуй, из рассказа Пирожкова пока не ясен лишь один пункт.

Действительно Пирожков только что познакомился с Николовым или они были

знакомы раньше? Искренен в этом пункте Пирожков или нет? Я вспоминаю рассказ

Екатерины Осиповны.

- Григорий Сергеевич, - говорю я, - когда вы уходили от Николова, вы

просили его вас не погубить.

Пирожков вскидывает голову и несколько секунд ошалело смотрит на меня

сквозь стекла своих очков, потом дрожащей рукой, в которой зажат мокрый

платок, проводит по лбу и шее.

- Так вы... вы что же... знаете этого человека? - хрипло спрашивает он

и откашливается.

- Нет, пока не знаю. Но дежурная запомнила вас, когда вы были у него.

- Но, значит...

- Да, - киваю я. - Мы знали о вашей встрече. Мы только не знали, что

это были именно вы. Я же вам уже сказал, что в номере у Николова произошла

кража. И мы интересовались всеми, кто к нему приходил. Дежурная вспомнила и

вас.

- Надеюсь, вы не подумали...

- Нет, не подумали. Тем более что вскоре вор был задержан, - я ловлю

себя на том, что мне приятно вслух констатировать этот факт. - Но Николов

исчез, а нам надо было, чтобы он опознал украденные у него вещи.

- Я представления не имею, куда он уехал, - Пирожков пожимает плечами и

с вновь пробудившейся тревогой смотрит на меня. - Да не это сейчас главное:

меня волнует безопасность дочери. Что же будет, товарищ Лосев? Что нам

делать?

Я, как могу, успокаиваю его. Я ему доказываю, что его дочери ничего не

угрожает, что все это мелкий грубый шантаж, и больше ничего. Я ссылаюсь на

свой опыт и опыт моих товарищей, я привожу кучу всяких примеров. И кажется,

добиваюсь своего. Пирожков немного успокаивается, даже чуть заметно

улыбается, сконфуженно и виновато. Тогда я перехожу к главному.

- Давайте схитрим, - предлагаю я. - Давайте создадим впечатление, что

вы клюнули на его удочку, что вы сдаетесь, капитулируете и готовы уступить

его требованиям. Так и скажите, когда вам еще раз позвонит этот тип. Давайте

превратимся из жалкой рыбешки в рыболовов. И сами закинем удочку. Пусть

только он появится, этот Николов. И тогда мы с ним как следует поговорим,

тогда мы ему навсегда отобьем охоту жульничать и пакостить людям.

- Ну давайте, - не очень уверенно соглашается Пирожков.

Я пытаюсь вселить в него бодрость, я ему доказываю, что это ничем ему

не грозит и Николов никогда не узнает, какую роль сыграл в его разоблачении

он, Пирожков. Главное сейчас найти Николова, во что бы то ни стало найти.

В конце концов мы обо всем уславливаемся, и Пирожков, тяжело вздыхая,

уходит.

А я вытаскиваю лист чистой бумаги и, пока все еще свежо в памяти,

записываю главное из того, что я сейчас услышал. Но обдумать все это я не

успеваю. В комнату заходит Игорь.

Мой друг внешне, как всегда, невозмутим и сдержан, широкое его лицо с

чуть приплюснутым носом и выступающим подбородком прямо-таки дышит

неколебимой уверенностью. Движения неторопливы и чуть небрежны. Словом,

любой посторонний взгляд должен был бы залюбоваться этим спокойным и сильным

человеком. Но я не посторонний, взгляд у меня особый, и, кроме того, у меня

есть с чем сравнивать. И потому я сразу замечаю, что все эти признаки

спокойствия и самоуверенности выданы с чуть уловимым перебором. А

вертикальная складочка между бровями появляется у Игоря только в особых и

притом весьма затруднительных обстоятельствах.

Кивнув мне, Игорь садится за свой стол и, озабоченно хмурясь,

вытаскивает из стола какие-то бумаги, всем своим видом демонстрируя

нетерпеливое намерение углубиться в их изучение. Все это, однако, в

заблуждение меня не вводит. И Игорь в тот же миг прекрасно это улавливает.

Он пристально и мрачно смотрит на меня, потом отводит взгляд в сторону

и говорит:

- Я развожусь с Аллой.

- Ну да? - невольно вырывается у меня. - Ты что, спятил?