- Ага. Телефон записал. Просил позвонить. Только на фиг он мне нужен,

телефон этот. Выбросила я его.

Наступает неловкая пауза. Все-таки разговор у нас получился, что ни

говорите, деликатный.

Потом я спрашиваю:

- Вы никому об этой встрече не рассказывали?

- Кому же мне о ней рассказывать?

Ладно. Не буду ей напоминать о Мушанском и о том вечере, который она

провела с ним. Да и не помнит она, конечно, тот вечер и что болтала, тоже не

помнит. И не важно это сейчас. А вот о Николове она мне больше ничего не

сообщит, это ясно. Осторожен, очень он осторожен. Вот только с браслетом,

кажется, промахнулся.

Мы прощаемся. Я благодарю за чай. Варвара уже успокоилась, улыбается

скромно, застенчиво, потупя глаза. Такое у нее сейчас настроение. Вот только

о Паше на этот раз не было сказано ни слова. Не к месту были бы эти слова. И

Варвара это почувствовала.

Я еду к себе в отдел.

По дороге я размышляю о Варваре. Что за странный характер! Ее

прямо-таки магнитом тянет ко всяким приключениям и похождениям, к легким

соблазнам и рискованным ситуациям. У нее нет других интересов. Главное, у

нее нет семьи. А ей нужна семья, дом, дети, заботы и хлопоты о них, все

радости и тревоги, с ними связанные. До других интересов Варвара просто не

доросла, например, до книг, музыки, театра, до мыслей о мире, в котором она

живет. Ей кружит голову ее собственная красота, ее успех, бесчисленные ее

ухажеры. Они, конечно же, не составили, они отняли у нее счастье.

А вообще-то говоря, что есть счастье? Я часто задумываюсь над этим.

Ведь счастье - огромное понятие, неохватное и разное. У каждого человека

свое счастье, вернее, свое представление о нем. Говорят, это то, что трудом

и мечтой добыто. Э, нет! Разная бывает мечта и разный труд.

У одного это деньги, власть. В этом его мечта и труд. Чтобы нажить,

обхитрить, обойти, пригнуть других к земле. У нас еще есть такие. Кем же

надо быть, чтобы это считать счастьем, чтобы этим жить?

Я ненавижу таких людей. Потому что рядом вижу других. За их счет

пытаются жить эти, за счет подлинного труженика, открытого и доброго

человека. И пусть не шепчут, не думают те, первые, пусть не говорят мне, что

иначе, чем хитростью, изворотливостью, подножкой и злой силой, жить нельзя,

что все, мол, хитрят, комбинируют, тащат и обманывают... Ложь!

Вот я думаю о себе. Ведь я самый обыкновенный человек. Что для меня

счастье? И тут у меня перед глазами сразу встает Светка в своем голубом

облегающем свитере, очень стройная, легкая, узкие плечи, перепутанные волосы

и плутовской, задорный взгляд. Она наверняка знает, что такое счастье, моя

Светка. И я знаю. И буду знать еще лучше, когда мы будем вместе, вдвоем,

совсем. Когда я усну, и рядом будет Светка. Когда я проснусь, и она снова

будет рядом. Вот счастье. Мне не нужно другого.

И еще у меня есть моя работа. Я ею горжусь и ее люблю. Мне ужасно

интересно работать, а главное, я ощущаю каждый день, каждый час, как эта

работа нужна людям. Уголовный розыск - я бы так сказал - это инструмент или,

точнее, первое оружие справедливости. Ибо каждое преступление - это дерзкий

вызов всему обществу, это горечь и оскорбление, это утрата и некая

социальная микрокатастрофа к тому же. Значит, помешать этому, сделать все

возможное, чтобы это предотвратить, важная и святая задача. А уж если оно

произошло, то найти, во что бы то ни стало найти преступника и отдать его в

руки правосудия. Так было с Мушанским. Так будет и с Николовым, который

задумал расправу над кем-то. Должно так быть.

От высоких мыслей о счастье я невольно перехожу к своим сегодняшним

делам и заботам. Да, надо найти этого Николова, и как можно быстрее, пока не

случилось непоправимое.

Но разговор с Варварой почти ничего не дал. Почти...

Я возвращаюсь к себе в отдел, в дверях сталкиваюсь с Валей Денисовым.

Ого! Валя непохож на себя, Валя взволнован. Он, такой сдержанный, даже

хватает меня за лацкан пальто и говорит:

- Слушай, Виталий! Только что получена шифровка из Пензы. Николов

вернулся домой! Как миленький вернулся. Ты представляешь?

Я ошеломленно смотрю на него.

Глава IV

ВОТ ЭТО HOMEP!

С утра у меня все валится из рук. Я ни на чем не могу сосредоточиться.

Мысли заняты только одним: нашелся Николов, вернулся домой, сам вернулся,

как ни в чем не бывало! Что это может означать? Ну, во-первых, нам теперь не

надо метаться по разным городам в его поисках, разыскивать и допрашивать

уйму людей и ломать себе голову. Вот он, Николов, собственной персоной.

Конечно, с ним придется повозиться и задать ему немало весьма щекотливых

вопросов. Он, естественно, будет лукавить, темнить и петлять, хитро и

заранее продуманно, однако все это уже не идет в сравнение с тем, что

предстояло бы нам, не вернись Николов домой. Во-вторых, его возвращение

означает, что таинственная встреча "всех" окончена и с той "сволочью" они,

видимо, разделались. Вот это уже серьезно. Это может оказаться непоправимо.

И наконец, в-третьих, дело, так или иначе, близится к концу. Теперь надо

поскорее добраться до этого Николова, посмотреть на него, потолковать. Мне

надо ехать в Пензу, вот что, и как можно быстрее!

Все эти соображения я и излагаю на совещании у Кузьмича, когда он

наконец появляется у себя в кабинете. С утра его вызвали к начальству, и

поэтому совещание наше состоялось только в середине дня.

После моей речи, горячей и торопливой, которой наше совещание и

началось - я просто не в силах был удержаться, чтобы побыстрее не выплеснуть

все свои соображения, - Кузьмич, ухмыльнувшись, говорит Вале Денисову:

- Ну а теперь доложи толком и подробнее, что сообщила Пенза.

И Валя невозмутимо докладывает:

- Николов вернулся два дня назад. А вчера сам пришел в милицию и подал

заявление об утере паспорта. Он его потерял, мол, в дороге, когда

возвращался из Москвы домой. Ну его вежливо и осторожно, так, чтобы не

спугнуть, спросили по этому факту и насчет кражи у него в гостинице тоже,

конечно. Это не допрос был, а так, беседа.

- Что же он ответил? - спрашиваю я нетерпеливо.

- Насчет паспорта ничего особенного. Потерял, и все. А может быть, и

украли. В поезде.

- Так он поездом, значит, приехал?

- Говорит, поездом.

- Интересно. Ну дальше.

- А вот насчет гостиницы, тут он уже крутит, - продолжает свой доклад

Денисов. - Правда, гостиницу он назвал верно, ту самую. Но утверждает, что

кражи в его номере никакой не было и ничего у него из вещей не пропало.

- Как же так, а кофточки? - снова вмешиваюсь я.

- Говорит, никаких кофточек у него не было.

Все озадачены. Я тоже. Что это еще за номер такой? Какой смысл Николову

отрицать очевидный факт, ничем, казалось бы, ему не грозящий?

- Больше ни о чем его не спрашивали, - заканчивает Валя. - Приняли

заявление насчет паспорта, и все.

- Это правильно, - кивает Кузьмич и добавляет: - Ну теперь насчет

второго дела доложи, насчет всех этих странствующих и путешествующих граждан

из четырех городов.

- Слушаюсь.

Валя развязывает тонкую папку, которую все это время держал на коленях,

и вынимает оттуда уже известную мне таблицу. Я сразу замечаю, что в ней

появилась еще одна графа, почти вся уже заполненная.

- Значит, так, - говорит Валя, поглядывая в таблицу. - Установили, кто

куда уехал. Дело это оказалось нетрудное.

- Вот так-то, - басит со своего места Петя Шухмин. - А то сразу:

"исчезли". Не в джунглях небось живем.

Валя пропускает его замечание мимо ушей и ровным голосом продолжает:

- Данные получены следующие. Леонид Васильевич Палатов из Ростова

отправился в Свердловск, в командировку.

- Ты сразу и место работы их напоминай, - говорит Кузьмич.

- Слушаюсь. Палатов - заместитель начальника ОКСа ростовского завода.

Теперь дальше. Галина Остаповна Кочерга, продавец комиссионного магазина в

Одессе, взяла неделю отпуска за свой счет и уехала к заболевшей матери в

Краснодар. Между прочим, предъявила телеграмму с вызовом. Орест Антонович

Сокольский, директор торга в Ленинграде, тоже выехал в командировку, в

Харьков. Наконец, Олег Иванович Клячко, врач из Куйбышева, выехал в

Астрахань по самому прискорбному поводу - хоронить отца.

И тут я неожиданно вспоминаю наконец эту фамилию. По паспорту этого

человека жил на вокзале в комнате для транзитных пассажиров Мушанский! Ну

конечно же! Сейчас, правда, это особого значения не имеет. Но я все же

испытываю облегчение.

- А насчет Пунежа, Федор Кузьмич, ничего сказать нельзя, - заканчивает

между тем Валя. - Там абонент Николова пока не установлен.

Теперь, однако, все это не имеет значения, раз Николов нашелся. Теперь

надо браться за него самого. И конец делу.

Кузьмич неопределенно хмыкает и переводит взгляд на Игоря.

- Ну а ты, Откаленко, что скажешь?

- Согласен с Лосевым, - хмурясь, говорит он и добавляет: - Ему надо

самому ехать в Пензу.

- Да, ехать надо, - соглашается Кузьмич и, помолчав, неожиданно

говорит: - А теперь, Лосев, скажи нам, что это за гражданин Пирожков и

почему он так рвался со мной поговорить.

Я невольно бросаю взгляд на Петю Шухмина. Он отводит глаза.

А я рассказываю о Пирожкове, все рассказываю, в том числе и о том, как