долларов ждать меня ровно столько, сколько нужно. И не обращать внимания

на любые крики и даже выстрелы. Пришлось даже показать ему свое

удостоверение, объяснив, что мы проводим специальную операцию.

- Быстро, - крикнул я ему, вваливаясь в машину, - на Петровку. Только

очень быстро.

"Они не давали нам говорить, не давали говорить", - сверлило у меня в

голове.

Машина неслась на Петровку. Теперь я знал, что должен делать. Мне

нужно было уточнить только одну деталь. Но я уже начал обо всем

догадываться. Однако для начала я должен был прорваться к себе.

- Не тормози, - сказал я водителю "волги", - пойдешь на таран, ломай

ворота и въезжай во двор.

- Ты что, шеф? - испугался он. - Здесь же милиция, какие ворота? Как

хочешь, а на такое я не согласен.

- Остановишь рядом, черт с тобой, - крикнул я, бросая ему деньги.

Мы подъехали ровно в пять сорок утра. Я выскочил из машины. Странно,

что вокруг столько людей с автоматами, но никто не стрелял. На земле

была кровь и осколки стекла. Виднелись простреленные пулями окна и

двери. Что здесь произошло ночью? Неужели кто-то решился устроить

нападение, зная, что здесь несколько сот вооруженных людей?

Я вбежал в дежурку, показывая удостоверение, и успел услышать, как за

спиной дежурный счастливо кричал в трубку:

- Никита Шувалов вернулся!

Я бежал по коридору. "Не давали говорить, не давали говорить", -

сверлило у меня в голове. В нашей комнате никого не было. Я увидел

какого-то знакомого офицера.

- Где наши?

- У Горохова, - сказал он.

Я бросился туда. "Не давали говорить, не давали говорить".

В приемной стояли все наши. Увидев меня, Хонинов вздрогнул. Да, он

вздрогнул. Остальные тоже испуганно смотрели на меня, и я уже

чувствовал, я уже знал, кто убийца. Мне нужно было только последнее

уточнение. Я без разрешения вошел в кабинет Горохова.

- Они потребовали документы, - говорил Краюхин, - позвонил сам

Александр Никитич и потребовал документы. Сейчас уже ясно, что они все

связаны, и нам нужно найти подлеца среди четверых наших офицеров.

Когда я вошел, они обернулись. Звягинцев встал.

За моей спиной кто-то сказал:

- Срочный пакет из министерства для подполковника Звягинцева. Я

сделал несколько шагов.

- Товарищ подполковник, - сказал я, обращаясь к Михалычу, - они убили

Леонида Свиридова и Людмилу Кривун.

- Уже знаю, - нахмурился Михалыч.

- Я сегодня ночью звонил сюда, - быстро сказал я, разговаривал с

нашими.

- С двоими. Мы знаем.

Так я и думал. Теперь больше ничего уточнять не нужно. Не давали

говорить, вспомнил я. И еще вспомнил всех наших товарищей. Майора Зуева,

Иона Петрашку, Маира Байрамова, Влада Дятлова, Леню Свиридова и Людмилу

Кривун. Я вспомнил их всех, как будто в этот момент я должен был вершить

правосудие и от их имени.

- С троими, товарищ подполковник, - громко возразил я.

У Краюхина упала ручка. Горохов поднял голову.

- Кому отдать пакет? - спросил кто-то за спиной.

- С кем ты говорил? - от напряжения у Звягинцева дрогнул голос. Он

все понял. Первый со мной ругался, но сразу положил трубку, а с третьим

не дали говорить. Только во время своего второго звонка я говорил много,

очень много. И сам положил трубку, чтобы они не могли определить, где

именно я нахожусь. Но моего собеседника тогда интересовало только, где я

нахожусь. Я вспомнил все.

- С троими, - прошептал я, чувствуя, как бледнею от бешенства.

- Хонинов и Маслаков сказали, что ты говорил с ними, - кивнул

Звягинцев.

Он еще не успел договорить, когда я выскочил в приемную. Я набросился

на этого сукина сына, подставившего Зуева и Байрамова, предавшего

Свиридова и Петрашку, убившего раненого Дятлова. Я бил, вкладывая в

удары всю свою ненависть, накопившуюся за двое суток. Я вымещал на нем

всю свою злобу и свое несчастье. Я бил страшным, смертельным ударом, и

он даже не сопротивлялся.

Предателем был Миша Бессонов. Это он, единственный среди всех, не

сказал, что я звонил сюда. Это он интересовался, где я нахожусь. И это с

ним мне дали возможность говорить целых полминуты, пока я сам не повесил

трубку. Они не боялись, что я ему что-то скажу. Они ничего не боялись.

Меня не могли оттащить сразу пять человек. Я рвал его на куски, бил

его ногами и руками, бил, бил, бил. Я бил этого предателя, этого

ублюдка, своего бывшего товарища, оказавшегося подонком. Меня держали

все. Они, по-моему, боялись за мой рассудок. Даже Хонинов, поначалу

ничего не понявший, все-таки начал вместе с другими оттаскивать меня.

- Он предатель, - вырывался я из рук своих товарищей.

А Бессонов молчал, глядя на нас ненавидящими глазами.

- Откройте конверт, - сказали за моей спиной, - конверт для

Звягинцева из министерства.

- Нет, не открывайте, - вдруг закричал Михалыч и, бросившись на меня,

упал вместе с нами, как бы накрывая нашу группу своим телом. И толкнул

упавший конверт ногой в сторону уже поднимавшегося с пола окровавленного

Бессонова.

Раздался взрыв.

Наверно, толчок в сторону Бессонова у Звягинцева получился

бессознательно. Он просто хотел толкнуть конверт к окну, рядом с которым

был Бессонов. А Михалыч хотел спасти нас всех. Бессонов был так избит,

что не сумел еще подняться. Может, это и к лучшему. Его бы все равно

разорвали на куски. Мы таких вещей не прощаем.

От взрыва погибло два человека. Сам Михалыч и подонок Бессонов.

Михалыч прикрыл нас всех своим телом. Как настоящий командир, как

капитан гибнущего судна, как орел, пестующий своих орлят. Он прыгнул на

нас, поставив заслон между взрывчаткой и нашими телами. Ему в спину

попало сразу три осколка. А может, он спасал и наши души тоже? Может, он

в этот момент спас и душу Бессонова, который счастливо избежал

унизительного и оскорбительного допроса? Я все время думаю, неужели

Михалыч мог все так правильно рассчитать? В какую-то долю секунды?

А потом я сидел как в тумане. Кто-то рядом кричал, кто-то бегал.

Горохов искал Александра Никитича и требовал у Панкратова найти

министра. Потом убирали трупы, вытирали кровь, перебинтовывали мне ногу.

И наконец я услышал голос Горохова. Ему в приемную принесли утренние

газеты. В семь часов утра, во вторник.

- В сегодняшних газетах написано о вас, ребята. Вы герои. Они

пытались подставить вас. О вашей группе напечатано во всех газетах.

Это были утренние газеты. Мы все-таки продержались и победили. А

Бурлаков, какой-то полковник ФСБ, который обещал Горохову все это

устроить, сдержал свое слово.

Позже мы узнали и другие подробности. Метелина действительно работала

информатором и ФСБ, и МВД. Она позвонила в одиннадцать вечера, чтобы на

задание выслали именно нашу группу, дежурившую в ту ночь. В половине

первого к дому Скрибенко подогнали автомобиль Липатова, на котором он

поехал к Коробкову передать часть денег. Скрибенко считал, что у него не

такие большие деньги. Он даже не подозревал про аптечку. А увидев нас,

испугался и, перепутав все карты, выбросился в окно.

Тогда было принято решение о ликвидации Липатова, чтобы свалить все

на него, приписав ему и деньги, находящиеся в аптечке. В газетах

готовилась статья о его нелегальных доходах и банковских счетах за

рубежом. Фотографию Горохова мы должны были найти только на следующий

день. Никто не думал, что Скрибенко выбросится и мы сразу поедем к нему

на квартиру. Все считали, что после официального допроса Скрибенко мы

только днем в понедельник или во вторник поедем к нему с обыском, а

самого Горохова к этому времени уберут. И Скрибенко останется в качестве

"козла отпущения".

Самым страшным было предательство Миши Бессонова. Звягинцев сам брал

его в свою группу. Может, Михалыч чувствовал свою вину за него. Он ведь

держал его при себе напарником, когда мы шли на наиболее сложные и

опасные операции.

Может, поэтому Михалыч и принял решение взорвать его и подставить

себя самого под этот взрыв? Этого я уже никогда не узнаю.

Миша приехал из деревни, был аккуратным, исполнительным,

дисциплинированным парнем. Когда мы шутили про девочек или про нашу

прежнюю жизнь, он краснел и тихо вздыхал. Только однажды он позволил

себе чуть открыться, сказав Дятлову, что тому повезло больше. Влад вырос

в хорошей московской семье, учился на дневном факультете престижного

московского вуза.

Может, это была зависть? Или просто в душе он считал, что ему повезло

меньше других и он обязан был это как-то компенсировать?

Почему так получается, что люди, у которых было трудное детство,

вырастают людьми озлобленными и завистливыми? Даже если пытаются

подавить это в себе? Может, играют роль какие-то комплексы? Я ничего не

понимаю в этом, но каждый раз, думая о предательстве, я вспоминаю Мишу

Бессонова. Ведь у него не дрогнула рука, когда он затягивал леску на шее

своего товарища. Кстати, от шока, вызванного убийством Дятлова, никто

сразу не сообразил, что Бессонов ездил три дня назад в рыболовный

магазин покупать леску. Это было, пожалуй, самое убедительное

доказательство.