Утром следующего дня он улетел в Хьюстон. В самолете он сумел заснуть и

ему приснился... Кемаль Аслан, которого он впервые увидел в софийской

больнице.

Глава 8

Сначала его привезли в маленький городок с таким смешным названием

Елин-Пелин. Вместе с ним в Болгарию прилетели несколько сотрудников восьмого

и одиннадцатого отделов ПГУ. Если специалисты восьмого отдела проводили

отработки по дальнейшей переправке будущего "Кемаля Аслана" в Турцию, то

сотрудники одиннадцатого отдела, занимавшиеся контактами с социалистическими

странами, отрабатывали легенду Кемаля Аслана, прожившего в Болгарии двадцать

лет.

Им повезло даже больше, чем они предполагали. Из небольшого городка в

Софию на учебу Кемаль Аслан уехал в семнадцать лет и затем лишь несколько

раз приезжал сюда повидать свою мать. После смерти матери он здесь больше не

появлялся, а близких родственников у них не было. Поэтому многие из тех, с

кем Кемаль рос и ходил в школу не помнили своего бывшего одноклассника.

Его водили по городку, знакомя с местными достопримечательностями и

наиболее известными местами. Ему рассказывали местные легенды и слухи,

вспоминали истории, происшедшие с жителями городка в

пятидесятые-шестидесятые годы. Нашли даже бывшего школьного учителя Кемаля,

который охотно рассказывал о своем бывшем ученике.

Вместе с группой Кемаля прилетел подполковник Трапаков, отвечавший за

подготовку и переброску агента в Турцию. Он и привез с собой

профессионального гримера КГБ, который каждый утро гримировал старшего

лейтенанта Амира Караева, превращая его в уже пожилого лысоватого человека с

красными, слезящимися глазами. Последнее достигалось путем наложения

специальных линз и было наиболее убедительным штрихом во всем облике

Караева. Сотрудники научно-исследовательского института КГБ еще задолго до

коммерческого освоения линз научились готовить их на довольно приличном

уровне.

Перед каждым выходом в город он получал специальную одежду, дабы никто не

мог даже заподозрить в этом пожилом человеке молодого парня, способного

заменить Кемаля Делана. Ему показывали старый дом матери Кемаля, знакомили с

сохранившейся обстановкой и вещами, предметами мебели и кухонной посуды. По

ночам он читал любимые книги своего двойника, пытаясь постичь динамику его

мыслей, эмоциональный заряд этих книг, влиявший на подсознание

формирующегося юноши.

Попутно он совершенствовался в болгарском. Здесь его ждали некоторые

разочарования. Несмотря на одинаковые корни, болгарский и русский язык все

же отличалось друг от друга довольно сильно и приходилось заучивать тысячи

незнакомых слов, не похожих на их русское звучание.

А днем его продолжали водить по маленькому городку, показывая и называя

каждую улицу, каждый дом.

В результате через три недели он знал в городке почти каждую собаку,

каждого более или менее известного жителя, каждое событие, традиционно здесь

отмечаемое. Он даже стал здороваться со многими жителями и те приветливо

отвечали на приветствие, успев узнать и полюбить этого пожилого русского

этнографа, приехавшего сюда со своей экспедицией и так пытливо

расспрашивающего о местных обычаях и нравах. Некоторые, наиболее

наблюдательные, правда, удивлялись, почему этнографов интересует именно

последняя четверть века. Но ученые из Советского Союза терпеливо объясняли,

что они собирают данные о развитии именно социалистической Болгарии и их

меньше интересуют события, происходившие при царском режиме, если они никак

не отразились на развитии городка за последнее время.

Через три недели ему разрешили поехать в Софию и впервые увидеть

лежавшего там Кемаля Делана. Он запомнил этот день в мельчайших

подробностях. Кроме Трапакова полностью в замысел операции не был посвящен

ни один из сотрудников ПГУ. Они считали, что просто отрабатывают обычный

вариант данных на неведомого Кемаля Делана, еще не подозревая, что

работающий с ними в гриме молодой человек призван заменить в будущем так

кстати попавшего в катастрофу настоящего Кемаля.

В больницу они приехали втроем - подполковник Трапаков, полковник Стоянов

из болгарской службы безопасности, приданный советским товарищам для

координации действий обоих разведслужб и сам Караев, загримированный как

обычно.

Им выдали белые халаты и они поспешили к палате, где столько месяцев

боролся со своей судьбой несчастный Кемаль Делан. У дверей палаты находились

двое сотрудников болгарской милиции, посаженных сюда по просьбе

представителя советского посольства. Увидев подходивших, они вскочили,

отдавая честь. Их предупредили о сегодняшнем визите, но старший по наряду

капитан милиции внимательно прочел удостоверение Стоянова, прежде чем

пропустил всех троих в палату. Караев вошел третьим. Его бил непривычный

озноб, словно сегодня впервые он должен был так зримо сойтись со своей

судьбой. Казалось, в отличие от остальных людей, он имел право выбирать себе

подобную судьбу сам. Но это только казалось. Он слишком далеко зашел и пути

назад уже просто не было.

Он вошел и посмотрел на кровать. Сначала он увидел только нагромождение

аппаратов вокруг тела под белой простыней. И лишь затем увидел закрытые

глаза, бледное, плохо выбритое лицо, и трубки, соединяющие носоглотку

больного с подключенными к нему аппаратами.

- Он может нас слышать? - почему-то спросил шепотом Караев.

- Не знаю, - пожал плечами Стоянов, - думаю, нет. Хотя наука допускает

такое.

- Даже в таком состоянии? - удивленно повернулся к ним Трапаков.

- Да. Считается, что в таком состоянии они тоже могут слышать.

Трапаков пожал плечами, а Караев, как зачарованный, стал подходить ближе.

Словно между ними установилась некая невидимая связь, протянувшаяся от души

несчастного к его беспокойной душе. И он, забыв про сопровождающих, забыв

обо всем на свете, просто встал перед кроватью и произнес:

- Здравствуй, Кемаль.

- Вы что-то сказали? - спросил Стоянов.

- Нет, - обернулся к нему Караев, - ничего.

С этого дня Караеву разрешили навещать больного, словно он мог узнать

что-то новое или получить представление о характере человека, лежавшего

почти бездыханным на больничной койке. Но самому Караеву эти встречи были

очень нужны и поэтому с разрешения подполковника Трапакова он раз в

несколько дней приезжал сюда и оставался с больным наедине, словно прося у

него совета и поддержки для предстоящей поездки в Турцию.

Его выздоровление должно было начаться через полтора месяца. По взаимной

договоренности, за полмесяца до этого события настоящего Кемаля Аслана с

величайшими предосторожностями должны были перевести в другую палату и

поместить его туда под чужим именем, несколько изменив дату приема.

Еще целый месяц Караева готовили по специальной программе. Они вернулись

в Москву, и лучшие психологи, бывшие разведчики-нелегалы, специалисты по

Болгарии и Турции, и все, кто нужен был для его сложной работы, снова и

снова встречались с ним, отдавая свои знания и опыт этому молодому человеку.

К концу месяца он был напичкан чужими знаниями почти до предела. Он уже

забыл о собственных воспоминаниях, ошибках, собственном жизненном опыте,

который начинал казаться нереальным и придуманным. Теперь он помнил лишь

раннее детство в Филадельфии, и свою многолетнюю жизнь в городке с таким

смешным названием - Елин-Пелин.

Наконец, в последний день перед отъездом он узнал, что с ним хочет

встретиться сам Председатель КГБ СССР. Был готов к визиту столь высокого

гостя, но Андропов появился неожиданно, когда он только начинал бриться. Они

говорили недолго, минут пять-десять, после чего Председатель уехал.

На следующий день начались активные мероприятия по внедрению Караева в

Турцию. Он прилетел вместе с Трапаковым в Киев. Именно там должны были

сделать операцию на его черепе и ноге, имитируя попадание в автомобильную

катастрофу. И он, здоровый молодой человек, никогда прежде не лежавший в

больницах, и даже не болевший, лег на больничную койку и вдохнул сладковатый

аромат, исходивший из этой непонятной маски. Об уколах в семьдесят четвертом

году еще всерьез не говорили.

Он проснулся через сутки с непривычным ощущением сухости во рту. Болели

голова и все тело, словно он совершил многокилометровый кросс Как ни

странно, но левая нога, над которой потрудились специалисты-хирурги из

больницы КГБ, совсем не болела, а вот правая, до которой никто не

дотрагивался, почему-то болела довольно ощутимо. Дотронувшись до

перевязанной головы, он с удивлением отметил, что голову ему выбрили, как

это сделали с настоящим Кемалем Асланом в Болгарии.

Он пролежал в больнице три дня. После этого повязки сняли и он обнаружил

у себя на черепе глубокие шрамы. Правда, голова уже не болела, если не

считать иногда привычных головных болей, которыми отстрадал с раннего

детства.

Через день он прилетел в Софию. Здесь ему предстояло дальнейшее

"излечение" от травмы. В больнице его сначала переодели, затем отвезли в

операционную, где снова забинтовали голову, вставили трубки в нос и в рот, и

в таком виде отвезли в палату, откуда за полчаса до этого незаметно был

перевезен подлинный Кемаль Аслан.

Бригаду болгарских врачей, которые вели больного Кемаля Аслана, срочно

премировали путевками в Советский Союз на озеро Байкал, а заменившие их

специалисты были врачами КГБ, уже предупрежденными обо всем. Сотрудникам

больницы объяснили, что это советские специалисты, приехавшие для обмена

опытом. Через два дня вся больница знала, что в результате применения новых

методов лечения комы, один из тяжелейших больных, на которого давно все

махнули рукой, начал постепенно выходить из коматозного состояния. Но в

палату к больному никого не пускали. Через десять дней больной начал даже

произносить первые слова и пробовать шевелить конечностями. Об этом случае

немедленно написали все болгарские газеты, прошла специальная телевизионная