переставая изумляться бабкиной могучей эрудиции. - Нынче школьники вполне

прилично выглядят.

- Да знаю... Это я по инерции... Проклятое наследие... А учишься-то

как?

- На "хорошо" и "отлично".

- Нешто без двоек обходится?

- Пока без них.

- Тогда заходи.

В горнице чисто, полы выскоблены, пахнет геранью, корицей и еще чем-то,

что неуловимо знакомо, а не поймать, не догадаться, что за аромат. Стол,

четыре стула, лавка, крытая одеялом, скроенным из пестрых лоскутов. Комод.

Кружевные белые салфетки. Кошка-копилка. Цветная фотография кошки с

бантиком, прикнопленная к стене. На комоде - желтая суперобложка польского

фотоальбома "Кошки перед объективом". На одеяле - живая черная кошка.

Смотрит на Алика, глаза горят, один - зеленый, другой - красный.

У стены - русская печь.

- Холодно, - неожиданно говорит бабка.

- Что вы, бабушка, - удивляется Алик. - Жарко. Обещали, что еще жарче

будет: циклон с Атлантики движется.

- С Атлантики движется, за Гольфстрим цепляется, - частит бабка. И

неожиданно яростно: - А мы его антициклоном покроем, чтоб не рыпался.

"Сумасшедшая старуха", - решает Алик, но вежливости не теряет:

- Ваше право.

- То-то и оно, что мое. Ты, внучек, подсоби старой женщине, напили да

наколи дровишек, протопи печку, а я тебя на верную дорогу наставлю: всю

жизнь идти по ней будешь, коли не свернешь.

- Мне не надо на всю жизнь. Мне бы в Трубино.

- Трубино - мелочь. В Трубино ты мигом окажешься, вопроса нет. Сходи,

внучек, во двор, наделай чурочек.

Алик пожимает плечами - вот уж сон чудной! - спрашивает коротко:

- Пила? Топор?

- Все там, внучек, все справное, из легированной стали,

высокоуглеродистой, коррозии не подверженной. Коли - не хочу.

"Ох, не хочу", - с тоской думает Алик, однако идет во двор, где и

вправду стоят аккуратные козлы, сложены отрезки бревен, которые и пилить-то

не надо: расколи и - в печь. И топор рядом. Обыкновенный топор, какой в

любом сельпо имеется; врет бабулька, что из легированной стали.

Поставил полешко, взял топор, размахнулся, тюкнул по срезу - напополам

разлетелось. Снова поставил, снова тюкнул - опять напополам. Любо-дорого

смотреть такой распрекрасный сон, тем более что в реальной действительности

Алик топора и в руках не держал. В самом деле: зачем топор в московской

квартире с центральным отоплением? Вздор, чушь, чепуха...

Нарубил охапку, сложил на левую руку, правой прихватил, пошел в

горницу.

- Ах, и молодец! - радуется бабка. - Теперь топи.

Свалил у печки дрова, открыл заслонку. Взял нож, нарезал лучины,

постелил в печь клочок газеты, уложил лучину, сверху полешек подкинул.

Чиркнул спичкой - занялось пламя, прихватило дерево, затрещало, заметалось в

тесной печи. Алик еще полешек доложил, закрыл заслонку.

- Готово.

А бабка уже котел здоровенный на печь прилаживает.

- Варить что будете, бабушка?

- Тебя, внучек, и поварю. Согласен?

"Ну, вляпался, - думает Алик, - эту бабку в психбольницу на четвертой

скорости отволочь надо". Но отвечает:

- Боюсь, невкусным я вам покажусь. Сухощав да ненаварист. В Трубино в

продмаге говядина неплохая...

- Ох, уморил! - мелко-мелко хохочет бабка, глаза совсем в щелки

превратились, лицо, как чернослив, морщинистое. А зубы у нее - ровно у

молодой: крепкие, мелкие, чуть желтоватые. - Да какая ж говядина с

человечиной сравнится?

- Вот что, бабушка. - Алик сух и непреклонен. - Дрова я вам наколол,

разговаривать с вами некогда. Показывайте дорогу. Обещали.

Бабка перестает смеяться, утирает рот ладошкой, платок с розами

поправляет. Говорит неожиданно деловым тоном:

- Верно. Обещала. И от обещаний своих не отказываюсь. Будет тебе

дорога, только сперва отгадай три загадки. Отгадаешь - выведу на путь

истинный. Не сумеешь - сварю и съем, не обессудь, внучек.

- Это даже очень мило, - весело соглашается Алик. - Валяйте,

загадывайте.

Бабка опять хихикает, ладони потирает.

- Ох, трудны загадки, не один отрок из-за них в щи попал. Первая такая:

без окон, без дверей - полна горница людей. Каково, а?

- Так себе, - отвечает Алик. - Огурец это.

- Тю, догадался... - бабка ошеломлена. - Как же ты?

- Сызмальства смышлен был, - скромничает Алик.

- Тогда вторая. Потруднее. Два конца, два кольца, в середине - гвоздик.

- Ножницы.

- Ну, парень, да ты и впрямь без двоек учишься. - У нее уж и азарт

появился. - Бери третью: стоит корова, мычать здорова, трахнешь по зубам -

заревет. Что?

- Рояль.

- А вот и не рояль. А вот и пианино, - пробует сквалыжничать бабка.

- А хоть бы и фисгармония. - Алик тверд и невозмутим. - Однотипные

музыкальные инструменты. Где дорога?

Бабка тяжело вздыхает, идет к двери, шлепая галошами. Алик за ней.

Вышли на крыльцо. Бабка спрашивает:

- Есть у тебя желание заветное, неисполнимое, чтобы, как червь, тебя

точило?

- Есть, - почему-то шепотом отвечает Алик, и сердце, как и в первом

сне, начинает биться со скоростью хорошей турбины. - Хочу уметь прыгать в

высоту по первому разряду.

Бабка презрительно смотрит на него.

- Давай уж лучше "по мастерам", чего мелочиться-то?

- Можно и "по мастерам", - постепенно приходит в себя Алик, нагличает.

- Плевое дело. - Бабка вздымает руки горе, и лицо ее будто

разглаживается. Начинает с завываньем: - На дворе трава, на траве дрова, под

дровами мужичок с ноготок, у него в руках платок - эх, платок, ты накинь тот

платок на шесток, чтобы был наш отрок в воздухе легок...

- Что за бредятина? - невежливо спрашивает Алик.

- Заклинанье это, - обижается бабка. - Древнее. Будешь ты теперь,

внучек, сигать в свою высоту, как кузнечик, только соблюди условие

непреложное.

- Что за условие?

- Не солги никому никогда ни в чем...

- Ни намеренно, ни нечаянно, ни по злобе, ни по глупости?..

- Ни из жалости, ни из вредности, - подхватывает бабка и спрашивает

подозрительно: - Откуда знаешь?

- Слыхал... - туманно говорит Алик.

- Соблюдешь?

- Придется. А вы, никак, баба-яга?

- Она самая, внучек. Иди, внучек, указанной дорогой, не сворачивай, не

лги ни ближнему, ни дальнему, ни соседу, ни прохожему, ни матери, ни жене.

- Не женат я пока, бабушка, - смущается Алик.

- Ну-у, эта глупость тебя не минует. Хорошо - не скоро. А в Турбино

свое по той тропке пойдешь. Бывай, внучек, не поминай лихом.

И Алик уходит. Скрывается в лесу. И сон заканчивается, растекается,

уплывает в какие-то черные глубины, вспыхивает вдалеке яркой точкой, как

выключенная картинка на экране цветного "Рубина".

И ничего нет. Темнота и жар.

4

И тогда начинается сон третий.

Будто бы пришел Алик в мамин институт. Мама - биолог, занимается

исследованием человеческого мозга. "Мозг - это черный ящик, - говорит ей

отец. - Изучай не изучай, а до результатов далеко". "Согласна, - отвечает

ему мама. - Только с поправкой. Черный ящик - это когда мы не ведаем

принципа работы прибора, в нашем случае - мозга, а данные на входе и выходе

знаем. Что же до мозга, то его выход мы только предполагать можем: сила

человеческого мозга темна, мы ее лишь на малый процент используем..."

"А коли так, где пределы человеческих возможностей? - думает Алик. - И

кто их знает? Уж, конечно, не ученые мужи из маминого института..."

А мамин коллега, профессор Брыкин Никодим Серафимович, хитрый мужичок с

ноготок, аккуратист и зануда, бывая в гостях у родителей Алика и слушая их

споры, таинственно посмеивается, будто известно ему про мозг нечто такое,

что поставит всю современную науку с ног на голову да еще развернет на сто

восемьдесят градусов: не в ту сторону смотрите, уважаемые ученые.

Вот сейчас, во сне, Никодим Брыкин встречает Алика у массивных дверей

института, берет за локоток, спрашивает шепотом:

- Хвоста не было?

Вопрос из детективов. Означает: не заметил ли Алик за собой слежки.

- Не было, - тоже шепотом отвечает Алик.

И они идут по пустым коридорам, и шаги их гулко гремят в тишине - так,

что даже разговаривать не хочется, а хочется слушать эти шаги и проникаться

высоким значением всего происходящего во сне.

- А почему никого нет? - опять-таки шепотом интересуется Алик.

- Воскресенье, - лаконично отвечает Брыкин, - выходной день у

трудящихся, - а сам локоть Алика не отпускает, открывает одну из дверей в