ибн Алеши.

Дядя Ибрагим - из того же племени, ясное дело.

- И давно вы в кувшине, дядя Ибрагим? - интересуется Алик, лихорадочно

прикидывая: как мог кувшин попасть в Москву-реку? В самом деле: швырнули его

в воду, вероятно, где-то в Аравии, либо в Красное море, либо чуть подале, в

Черное. Или в Индийский океан. Или, на худой конец, в полноводную реку Нил,

которая вынесла его в Средиземное море. А Москва-река берет свое начало из

среднерусских безымянных речушек, а те - из топей да болот... Впрочем, стоит

предположить, что сосуды с джиннами по приказу великого и могучего Иблиса

(или кого там еще?) специально рассеивали по миру, чтобы впоследствии каждая

страна имела хотя бы по нескольку экземпляров.

- Давно, отрок, - хлюпая простуженным носом, говорит джинн, сморкается

в два пальца, вытирая их о шаровары. Алик внутренне передернулся, но виду не

подал. - Так давно, что сам толком не помню. Ты сделал доброе дело, отыскав

меня в этой аллахом проклятой речке. Полагается приз - по твоему выбору.

Подумай как следует и сообщи. За мной не заржавеет. А я пока покочумаю

чуток. - Тут он сворачивается калачиком на песке, сдвигает тюрбан на ухо и

начинает храпеть.

Лексикон его мало чем отличается от того, каким щеголяют юные короли

дворов. И Алику не чужд был такой лексикон, слыхивал он подобные выражения

неоднократно, посему перевода ему не потребовалось. Раз джинн сказал: "не

заржавеет", значит, выполнит он любое желание - как и положено джиннам! - не

обманет, отвесит сполна.

"Что бы пожелать?" - думает Алик, хотя думать-то незачем - все давно

продумано, и сон этот творился как раз ради соответствующего желания, и

джинн для того из кувшина вылупился - вполне доступный джинн, без всякой

аравийско-сказочной терминологии, незнакомой, впрочем, Алику, так как сказок

"Тысячи и одной ночи" он еще всерьез не читал. А исподтишка, втайне от

родителей - так терминологию не запомнишь, так только бы сюжет уловить.

"Что бы пожелать?" - для приличия думает Алик, а на самом деле точно

формулирует давно созревшее пожелание. И как только сформулировал, без

застенчивости растолкал спящего джинна.

- Я готов!

- А? Чего? - спросонья не понимает джинн, протирает глаза, вертит

головой. - Ну, говори-говори.

- Я хочу уметь прыгать в высоту как минимум по первому разряду, -

сказал и замер от собственной наглости. Впрочем, добавляет для ясности: - По

первому взрослому.

- Ого! - восклицает джинн. - Ну и аппетит... - садится поудобнее,

начинает цену набивать: - Трудное дело. Не знаю, справлюсь ли: стар стал,

растерял умение.

- Ну уж и растерял, - льстит ему Алик. - И потом, я у вас не три

желания прошу исполнить - как положено, а всего одно махонькое-премахонькое.

- Тут он даже голос до писка доводит и показывает пальцами, какое оно

"премахонькое" - его желаньице заветное.

- Иблис с тобой, - грубо заявляет джинн, потирает руки, явно радуясь,

что не три желания исполнять-мучиться, - покладистый клиент попался. - А за

благородство тебе премию отвалю. Будешь, брат, прыгать не по первому

разряду, а по "мастерам". Годится?

- Годится, - говорит Алик, немея от восторга и слушая, как сердце

проваливается в желудок и возвращается на место: еще бы - пульс у него

сейчас порядка пятисот ударов в минуту, хотя так и не бывает. (Сон это сон,

сколько раз повторять можно...)

- Ну, поехали.

Джинн выдирает из бороды три волоса, рвет их на мелкие части,

приговаривая про себя длинное арабское заклинание, непонятное и неведомое

Алику, почему он его и не запомнил, прошло оно мимо сна. Бросает волосинки

по ветру, дует, плюет опять-таки трижды, хлопает в ладоши.

- Готово. Только... - тут он вроде бы смущается, не хочет договаривать.

- Что только? - Алик строг, как покупатель, которому всучили товар

второго сорта.

- Да так, ерундистика...

- Короче, папаша!

- Условие одно тебе положу.

- Какое условие?

- Да ты не сомневайся, желание я исполнил - будь здоров, никто не

придерется. Только по инструкции такого типа желания исполняются с условием.

И дар существует лишь до тех пор, пока его хозяин условие блюдет.

- Да не тяните вы, в самом деле! - срывается на крик Алик.

- Не кричи. Ты не в степи, а я не глухой. Условие таково: будешь

прыгать выше всех, пока не солжешь - намеренно ли, нечаянно ли, по злобе или

по глупости, из жалости или из вредности, и прочая и прочая.

- Как так не солжешь?

- А вот так. Никогда и никому ни в чем не ври. Даже в мелочах. А

соврешь - дар мгновенно исчезнет, как не было. И плакали тогда твои прыжки

"по мастерам".

"Плохо дело, - думает Алик. - Совсем не врать - это ж надо! А если

никак нельзя не соврать - что тогда?"

- А если никак нельзя не соврать - что тогда? - спрашивает он с

надеждой.

- Либо ври, либо рекорды ставь. Альтернатива ясна?

- Куда яснее, - горестно вздыхает Алик.

- А чего ты мучаешься? Я тебе еще легкое условие поставил, бывают

посложнее. Дерзай, юноша. Вперед и выше. "Мы хотим всем рекордам наши

звонкие дать имена!" Так, что ли, в песне?

- Так.

- А раз так, я пошел.

- Куда?

- Документы себе выправлю, на службу пристроюсь. Где тут у вас цирк

помещается?

- Есть на Цветном бульваре, - машинально, еще не придя в себя, отвечает

Алик, - есть на проспекте Вернадского - совсем новый.

- Я на Цветной пойду, - решает джинн. - Старое - доброе, надежное, по

опыту сужу. Буду иллюзионистом...

И уходит.

И Алик уходит. Одевается, влезает по откосу, идет во двор: пора

завтракать и - в школу. И сон заканчивается, растекается, уплывает в

какие-то черные глубины, вспыхивает вдалеке яркой точкой, как выключенная

картинка на экране цветного "Рубина".

И ничего нет. Темнота и жар.

3

А потом начинается второй сон.

Будто бы идет Алик в лес. А дело происходит в Подмосковье, на сорок

шестом километре Щелковского шоссе, в деревне Трубино, где родители Алика

третий год подряд снимают дачу. Леса там, надо сказать, сказочные. Былинные

леса. Как такие в Подмосковье сохранились - чудеса!

И вот идет Алик в лес по грибы - любит он грибы искать, не возвращается

домой без полного ведра - и знает, как отличить волнушку от масленка, а

груздь от опенка, что для хилого и загазованного горожанина достаточно

почетно. Долго ли, коротко ли, а только забредает Алик невесть куда, в чащу

темную, непролазную. Думает: пора и честь знать, оглобли поворачивать.

Повернул. Идет, идет - вроде не туда. Неужто заблудился?

Прошел еще с полкилометра. Глядь - избушка. Похоже, лесник живет.

Продирается Алик сквозь кусты орешника, цепляется ковбойкой за шипы-колючки

на диких розах, выбирается на тропинку, аккуратно посыпанную песком и

огороженную по бокам крест-накрест короткими прутиками. Топает по ней,

подходит к избушке - свят-свят, что же такое он зрит?

Стоит посередь участка малый домик, песчаная тропка в крыльцо

упирается, окно раскрыто, на подоконнике - горшок с геранью, ситцевая

занавеска на ветру полощется. Изба как изба - на первый взгляд. А на второй:

вместо фундамента у нее - куриные ноги. Не натуральные, конечно, а, видно,

из дерева резанные, стилизованные, да так умело, что не отличить от

натуральных, только в сто раз увеличенных.

"Мастер делал, умелец", - решает про себя Алик и, не сомневаясь,

подымается по лестнице, стучит в дверь.

А оттуда голос - старушечий, сварливый:

- Кого еще черт принес?

- Откройте, пожалуйста, - жалобно молит Алик.

Дверь распахивается. На пороге стоит довольно мерзкого вида старушенция

- в ватнике не по-летнему, в черной суконной юбке, в коротких валенках с

галошами, в шерстяном платке с рыночными розами. "Движенья быстры, лик

ужасен" - как поэт сказал.

- Чего надо? - спрашивает.

- Извините, бабушка, - вежливо говорит Алик - умеет он быть предельно

вежливым, галантным, знает, как действует такое обращение на старших. -

Прискорбно беспокоить вас, сознаю, однако, заблудился я в вашем лесу. Не

подскажете ли любезно, как мне выбраться на дорогу к деревне Трубино?

Факт, подействовало на грозную бабку. Явно смягчилась она, даже морщин

на лице вроде меньше стало.

- Откуда ты такой вальяжный да куртуазный? - интересуется.

"Ну и бабулечка, - удивляется Алик, - лепит фразу с применением редкого

ныне материала".

- Школьник я, бабушка.

Она с сомнением оглядывает его, бормочет:

- "Ноги босы, грязно тело, да едва прикрыта грудь..." Не похоже

что-то...

- Некрасов в другое время жил, - терпеливо разъясняет Алик, не