- от испуга. Алик взял ее за руку, притянул к себе, погладил по волосам -

осторожненько. И она опять заплакала - в голос, по-бабьи, прижалась лицом к

замасленному комбинезону Алика. Алику было не очень удобно: разводной ключ

за поясом больно впился в живот. Но он стоял не шелохнувшись.

Забыты все слова, только что сказанные, зачеркнуты напрочь - не было

их. И ссоры не было. А был только день, обычный летний день, а посреди дня -

двое. Он и она. Как в кино.

Ну и, конечно, - разбитое стекло внизу. Этого не зачеркнешь, как ни

старайся.

Алик нехотя отодвинул Дашку.

- Перестань реветь. Подумаешь, стекло. Не человека же ты убила?

- Да-а, "поду-умаешь", - всхлипывала Дашка, вытирала грязными ладошками

слезы. Скорее - размазывала по щекам. - Что теперь будет?

- Ничего не будет. Слушай меня. Я - железный, сама говорила, - и

подтолкнул ее к выходу. - Пошли вниз. Там уже хватились.

У ящика со стеклом стояла, казалось, вся стройка. Стоял прораб. У него

было лицо человека, только что приговоренного к повешению: веревка намылена

и спасения нет... Стояли бригадиры, вполголоса переговаривались,

соболезнующе поглядывая на приговоренного прораба... Стоял Бим, явно

взволнованный. Во всех неполадках на стройке он тайно подозревал своих

учеников и панически боялся, что подозрения когда-нибудь оправдаются. До сих

пор он ошибался - до сих пор... Стоял Фокин, тяжко задумавшись о собственном

будущем. Он работал со стекольщиками, и с завтрашнего дня они как раз

собирались приступить к замене расколотых стекол в квартирах. Теперь

придется передохнуть... Стояли Торчинский с Гулевых. Этим было просто

любопытно знать, как развернутся события: шутка ли - такое ЧП!..

Алик протиснулся сквозь плотную толпу любопытствующих и подошел к

прорабу. Громко, чтобы все слышали, сказал:

- Моя работа, товарищ прораб.

- Не мешай, парень. Не до тебя, - отмахнулся прораб.

- Как раз до меня, - настаивал Алик. - Это я сбросил бидон со второго

этажа.

Тут до прораба дошел наконец смысл слов Алика. Он оторвал взгляд от

любезного ему ящика и уставился на школьника, как будто впервые увидел.

- Каким образом? - только и спросил, потрясенный откровенным

признанием.

- Нечаянно. Какой-то идиот оставил его на подоконнике, окно было

раскрыто. Я хотел переставить бидон на пол - от греха подальше - и не

удержал.

- Ты-ы... - прораб глотнул воздух, словно ему его не хватало, хотел

добавить что-то крепкое, соленое, но сдержался, только рукой махнул.

- Я найду деньги, - быстро сказал Алик. - Я заплачу.

- Деньги... - сказал прораб. - При чем здесь они? Ты мне стекло найди.

Последний ящик со склада выбил, надо же... Чем теперь окна забивать?

Фанерой?

- Подождите, стойте! - к месту действия продиралась зареванная Дашка,

до которой (далеко стояла, не решалась подойти ближе) только сейчас дошел

смысл происходящего. - Это не Алик! Это я толкнула.

- Нечаянно? - с издевкой спросил прораб.

- Нечаянно.

- Тоже переставить на пол хотела?

- Нет, я с подоконника спрыгнула, а он упал.

- Подоконник?

- Да бидон же...

- Не слушайте ее, товарищ прораб, - твердо вмешался Алик. - Несет чушь.

Дев-чон-ка! - постарался вложить в это слово побольше презрения. - Я свалил

и - точка, - и подмигнул Фокину: мол, уведи Дашку.

И верный Фокин мгновенно понял друга, схватил плачущую Дашку в охапку,

потащил прочь, приговаривая:

- А вот мы сейчас умоемся... А вот мы сейчас слезки вытрем...

Дашка вырывалась, но Фокин держал крепко. Еще и Гулевых с Торчинским

вмешались - помогли Сашке: тоже не дураки, сообразили, что Дашка Алику

сейчас - помеха в деле.

- Погоди, прораб, - вмешался бригадир слесарей, руководитель практики у

Алика. - У смежников на доме третьего дня я видел такой же ящик. А они, как

ты знаешь, сдавать дом не собираются. Кумекаешь?

Прораб взглянул на бригадира с некой надеждой.

- Точно знаешь?

- Не знал бы - не лез.

- Бери мою машину и - пулей к ним. Проверишь - позвонишь. А с их

прорабом я договорюсь, - потер в волнении руки. - Неужто есть спасение?

Публика потихоньку расходилась. Прораб строго посмотрел на Алика,

сказал:

- Хорошо, что честно признался, не струсил. А заплатить, конечно,

придется. В конце практики твой заработок подсчитаем и вычтем, что положено.

Понял?

- Понял, - с облегчением ответил Алик.

Он был искренне рад: история заканчивалась благополучно. В том, что у

смежников стекло найдется, не сомневался даже прораб: знал, что бригадир

впустую не говорит, не обнадеживает. И Алик это давно понял: не первый день

с бригадиром трудится.

Бим к нему подошел.

- Скажи честно, Радуга, взял грех Строгановой на себя?

- А если бы и так? - запетушился Алик.

- Если так, то неплохо. Мужчина должен быть рыцарем.

Что это все стараются Алику объяснить, каким должен быть мужчина? То

Пащенко свой взгляд на сей счет доложил, теперь Бим. А Алик, выходит, -

копилка: что ни скажут - собирает и в себе суммирует.

А Бим - с чего бы? - похлопал его по плечу, бросил, уходя:

- Растешь в моих глазах, Радуга. Не по дням - а по часам.

Как будто Алику так уж и важно, растет он в глазах Бима или нет. А

все-таки приятными показались Алику последние слова педагога. Что за

примитивное существо - человек: обычной лести радуется...

Потом к Фокину подошел, спросил:

- Куда Дашку дел?

- Домой отвел.

- Брыкалась?

- Не то слово. Просто психическая...

- Спасибо тебе.

- Рады стараться, ваше благородие!

И все. Ни слова больше. Старая и крепкая дружба не терпит лишних слов,

боится их. Гласит поговорка: сказано - сделано. У Сашки с Аликом - все

наоборот: сделано - значит, сказано.

Разошлись по рабочим местам: еще целый час до звонка. Алик думал с

раскаянием: "Подонок ты, Радуга. Заподозрил друга черт знает в чем,

наговорил Дашке с три короба. Выдумал тоже: завидуют тебе... Скорее ты Сашке

завидовать должен: это он - настоящий мужик, а ты - истеричная баба..."

Таскал на этаж радиаторы центрального отопления, представлял, как

позвонит вечером Дашке, что они скажут друг другу.

17

Под городские соревнования отвели Малую спортивную арену в Лужниках.

Каков уровень! Поневоле зазнаешься... Наро-оду на трибунах - пропасть! Места

бесплатные, погода отличная, зрелище любопытное - отчего же не посетить.

Свистят, орут знакомым на поле, едят мороженое. Репродукторы надрываются:

"Мы хотим всем рекордам наши звонкие дать имена..."

Алик вышел из раздевалки, посмотрел по сторонам, послушал - даже

поежился. Привык он бороться один на один с планкой, в пустом школьном зале,

куда только нянечка иногда заглянет, скажет: "Еще не отпрыгался,

болезненький?" И никого больше. А тут - зрители. Хлеба и зрелищ им подавай.

Хлеба они дома поели, а за зрелищами сюда явились. Будет им зрелище.

На футбольном поле возле ворот одиноко сидел Пащенко. Алик увидел его,

закричал обрадованно:

- Валерка! - помчался к нему.

Обнялись, похлопали друг друга по спинам - давно не виделись, нынче уже

третий день пошел, как Алик к Вешалке домой заезжал, книгу отвозил.

- Как самочувствие? - строго спросил Пащенко.

- Жалоб нет.

- Какие прогнозы?

- Думаю всем рекордам дать мое звонкое имя.

- "Имя рекорда - Радуга". - Пащенко произнес это и прислушался: как

звучит? Звучало красиво. Заметил с сожалением: - Не то что - "Имя рекорда -

Пащенко". Скучная у меня фамилия.

- Прыгнешь на двести сорок - зазвучит царь-колоколом.

- Лучше ростовскими колоколами. Царь-колокол никогда не звонил, если ты

помнишь.

Алик засмеялся. Опять уел его всезнайка Пащенко. Знал Алик историю

самого большого колокола, который так и не удалось повесить в звоннице,

знал, да запамятовал. А Пащенко ничего не забывает, тягаться с ним

бессмысленно.

- Где Леший?

Пащенко огляделся по сторонам.

- Только что был здесь... Придет, куда денется. Он помнит, что у вас,

сэр, сегодня дебют.

- И у вас дебют, сэр, - в том же стиле ответствовал Алик.

- Куда нам, грешным... Вы, сэр, - премьер, а мы - статисты в вашем

спектакле.

- Валерочка, не лицедействуй, - опять смеялся Алик, но шутливое