обвиняют. А соврешь - верят без оглядки. Где справедливость?..

- Врешь, и бесстыдно. Если бы перетрусил, я бы чувствовала. А ты шел,

как статуя Командора, ни жилочка не дрогнула. Говорю: железным стал. Прямо

стальным.

А в подъезде на лестнице у своей двери встала на цыпочки, быстро

поцеловала его в щеку, шепнула:

- Спасибо тебе, - и скрылась за дверью.

Когда она только отпереть ее сумела? Чудеса...

Алик остался на площадке - дурак дураком. За что спасибо? За то, что

"спас ее из лап разъяренных хулиганов", как пишется в переводных детективных

романах? Или за неудачный вечер?

Неправда, удачным он был. Неожиданным. Счастливым. И "спасибо" вовсе не

Алику адресовано, точнее, не только Алику. Спасибо суперменам за то, что они

позволили ему выяснить, наконец, отношения с Дашкой. Спасибо им за то, что

он поверил в себя...

Подведя итог вечеру столь высоким "штилем", Алик потопал на свой шестой

этаж. Размышлял: верно, что не пропали даром трудовые деньки на спортивной

базе. И на практике не зря мойки взад-вперед носил, кирпичи на двенадцатый

этаж втаскивал. Кое-какая силушка появилась. А с ней - и умение той силой

пользоваться.

Но Дашка-то: "врать не надо"... Алик даже головой покрутил от

удовольствия. Эдак, охулкой, и дара можно лишиться. Слышал бы джинн сие

обвинение...

Пришел домой, поужинал, родителям про драку не стал рассказывать.

Сообщил только, что катались на аттракционах, ели мороженое: отчитаться

следовало, поскольку деньги на парк ссужали они. И лег спать.

И спал опять без всяких сновидений.

16

Стройка - дело суетное. По утрам стоит шум в прорабской, ругаются

бригадиры: то не так, это не так. Прораб лениво отругивается - скорее по

привычке, чем по злобе. Накричавшись, успокаиваются, наскоро курят,

расходятся: работать надо. Монтажники довольны: дом собран, стоит коробка,

щерится целыми окнами. Теперь трудятся отделочники - маляры, штукатуры,

сантехники.

Алик пробирался по утрам в прорабскую, сидел тихонько, слушал -

дивился. Казалось, не устоять стройке: раствор не подвезли, трубы дождем

мочены, рукавицы рваные, монтажники нахалтурили - в швах ветер свистит. Но

держится дом. Запущен в ход дневной механизм работ, аукаются в пролетах

девчонки-малярши, слепят синим пламенем сварщики - "зайчика" не поймай, не

ослепни, пылят колесами МАЗы и ЗИЛы. И раствор откуда-то взялся, и трубы,

оказывается, дождем не погублены, и рукавицы справные, а что до швов -

держатся швы, свой срок выстоят.

Живет стройка особой жизнью. Крику много, а работа идет: крик - не

помеха работе.

Алика определили учеником слесаря-сантехника. Он пришелся в бригаде ко

двору, заимел кепку с пуговкой - как у бригадира, вечно таскал за поясом

комбинезона разводной "газовый" ключ - для форсу, как тяжелый знак

профессии. Пользоваться им пока не приходилось. Сварщики варили трубы, а

бригада устанавливала батареи центрального отопления - деликатная работа,

куда ученика не допускали. Смотреть смотри, а ключиком не лезь.

Смотрел. Помнил пащенковское: мужчина должен уметь все. Мама вызывала

слесаря, когда тек кран или засорялась труба, вся семья взирала с

благоговением на великого умельца, ничего не понимая в его деле. Теперь не

придется "варяга" звать, Алик сам справится. Он - мужчина.

Дашка работала в бригаде маляров, и ей уже доверялся даже краскопульт.

Девчонки в бригаде - немногим старше Дашки, только-только из профтехучилища.

Бригадирше, пожилой женщине, все равно, кого учить: их или Дашку. Дашка

прослыла способной, удостоилась лестного бригадиршиного предложения:

- Закончишь школу - айда ко мне в бригаду. К делу ты с душой

относишься, а заработки у нас хлебные.

Дашка обещала подумать, чтобы не обижать бригадиршу. Сама для себя все

давно решила: станет геологом. Или географом. В общем, путешественником.

Горячили ей лоб вольные ветры дальних странствий. Одно теперь останавливало:

как с Аликом быть? Он в Москве, она в экспедиции - нехорошо. Утешалась:

школу надо закончить, в институт поступить, почти шесть лет проучиться -

срок немалый. Там видно будет.

Алик знал о ее мечтах, но всерьез к ним не относился. Его не волновали

завтрашние заботы, нынешних по горло хватало. Через несколько дней -

городские соревнования. Бим подходил, напоминал, и Александр Ильич домой

звонил, спрашивал: как успехи? А какие успехи? Двести пять - ни сантиметром

выше. Да и этот результат не очень стабилен. Нет-нет - а собьет планку.

Понимал, что у каждого возраста есть свой предел. И так он свой предел с

помощью "нечистой силы" легко приподнял. Такая высота в его годы - почти

сенсация. Из молодежной газеты корреспондент на стройку приходил,

интервьюировал Алика. В воскресном номере появилась заметка под названием:

"Есть смена мастерам!" Корреспондент не утерпел, воспользовался подсказанной

Аликом фразой-каламбуром, написал в конце: "Кто прыгнет выше Радуги?" По

всему выходило, что - никто. Но Алик нервничал: не шла высота. Похоже, что у

дара оказалось еще одно "пограничное условие" и выполнялось оно без

исключений: двести пять сантиметров, дальше - потолок, как ни изнурял себя

Алик тренировками.

И не соревнования тревожили Алика. Соревнования - ерунда! Выиграет он

их. Но что дальше будет? Прибавит ли он когда-нибудь толику к заколдованным

двумстам пяти? Прыгнет ли "выше Радуги"?

Поделился заботами с Дашкой:

- Тренируюсь, как псих, сама знаешь, а с места не сдвигаюсь.

- Может, стоит отдохнуть? - сердобольно посоветовала Дашка. - Есть

такой термин в балете - "затанцеваться". То есть - переработаться. Мне

кажется, ты затанцевался.

Похоже, Дашка права. Буркнул нехотя:

- Отдохну. Отпрыгаю соревнования и месяц к планке не подойду. Гори она

ясным огнем...

Они сидели на подоконнике в квартире на втором этаже. Широкий

подоконник, жильцы загорать смогут. Дашка обняла двадцатилитровый бидон с

краской, который какой-то умник забыл на окне. Алик мельком подумал: снять

бы его, переставить на пол, не ровен час - загремит вниз. И еще подумал:

лучше бы Дашка не бидон обнимала, а его, Алика. Но не сказал о том вслух,

постеснялся. Только накрыл своей ладонью Дашкину - узенькую в белых пятнах

краски. Так и сидели.

- А Фокина мне жалко, - сказала Дашка.

- Почему? - удивился Алик.

- Был первым прыгуном, в ус не дул, а лучший друг ему такую свинью

подложил.

- Какую такую?

- Вот такую, - осторожно высвободила ладонь, широко развела руки,

показав, какую свинью Алик Фокину подложил, а потом опять аккуратно

просунула свою ладошку под Аликову - на место. Засмеялась, довольная шуткой.

Алик возмутился ее словами. При чем здесь он? Если Фокин завтра начнет

писать стихи лучше Алика, то выходит, называть его предателем? Вздор!

- Не я, так другой. Прыгать лучше надо.

- Он неплохо прыгает. Бим так считает.

- Бим с ним и носится, на меня - ноль внимания.

- А ты и обиделся. Ой, сиротка...

- Думаешь, не обидно? Я как спортсмен сильнее, мне знания тренера

необходимы.

- Он их слабому отдает.

- Помогут они слабому как мертвому припарки...

И ведь понимал, что глупость говорит, гадкую глупость, а не мог

остановиться, несла его нелегкая: злость подавила разум. И откуда она

взялась - чертова злость? Копилась подспудно: злость на неудачи (не идет

высота...), злость на Бима (даже не заглянет в спортзал, как будто не

существует никакого Радуги). Пустая и вздорная злость - от непривычной

усталости, от постоянного нервного напряжения. И подавить бы ее, посмеяться

вместе с Дашкой над не слишком ловкой шуткой, забыть... Поздно.

- Знаешь, о чем я думаю? Завидует мне Фокин. И Бим завидует, - вскочил,

заходил по комнате. - Один - успеху, а другой - тому, что не он этот успех

подготовил...

- Алик, ты с ума сошел! - закричала Дашка. - Прекрати сейчас же! Ты сам

не веришь в то, что говоришь.

Не верил. Конечно, не верил...

- Не верю? Еще как верю. А если ты Фокина с Бимом жалеешь, не по пути

нам с тобой.

Сказал и увидел, как наливаются слезами Дашкины синие глаза-блюдца.

- Не по пути? И пожалуйста! - резко соскочила с подоконника,

оттолкнувшись от него руками, и, видно, задела бидон - непрочно он стоял,

сдвинутый к самому краю. Алик так и замер на мгновение с открытым ртом,

увидев, как покачнулся тяжелый бидон. Потом рванулся к окну, оттолкнув

Дашку, и - не успел. Только упал грудью на подоконник, обреченно смотрел

вниз: бидон медленно, как в рапидной съемке, перевернулся в воздухе - только

плеснулась по сторонам белая масляная краска из широкого горла - и грохнулся

на ящик внизу у стены. И в немую доселе картину нежданно ворвался звук:

мерзкий хруст раздавленного стекла. Алик вспомнил: в ящике хранились оконные

стекла, с трудом "выбитые" прорабом на складе управления. Вчера утром на

планерке он с гордостью сообщил о том бригадирам. Алик тоже был на планерке,

слышал.

- Что я наделала? - Дашка лежала рядом на подоконнике.

Слезы, что грязноватой дорожкой прошлись по ее щекам, мгновенно высохли