- А где инверсор взяли?

- Это мне - плевое дело. Я его на минуточку из института мозговых

проблем телетранспортировал.

- Брыкинский аппарат?

- А хоть бы и брыкинский, мне без разницы. Показал я его дирекции и

обратно вернул.

- Поверили?

- Как видишь.

- Вы, Ибрагим, настоящий талантливый джинн, - с волнением произносит

Алик. - Все вам доступно. - Уж очень его потрясла история с

телетранспортировкой прибора. Или - нуль-транспортировкой, как утверждают

иные писатели-фантасты.

- Будто раньше не понял, - пыжится джинн. - Как прыгучесть? Не

подводит?

- Исключительная вам благодарность, - витиевато закручивает Алик. -

Вчера как раз чемпионом района стал с результатом один метр девяносто пять

сантиметров.

Джинн кисточку со стола берет, в баночку с пудрой окунает, по усам

ведет - приняли они благородный кошачий седоватый колер.

- Пустяшная высота, - говорит. - Ради нее и трудиться не стоило.

Потренировался - сам бы осилил, без моей помощи. Ноги-то у тебя вона какие -

чисто ходули...

- Что вы, Ибрагиша? - удивляется Алик. - Я до нашей встречи вообще

прыгать не умел.

- Все мура, - заявляет джинн и примеривает к лысинке черный паричок с

кудряшками. - Знаешь песни: "Тренируйся, бабка, тренируйся, Любка...", "Во

всем нужна сноровка, закалка, тренировка...", "Чтобы тело и душа были

молоды..." - И несколько невпопад: - "Не думай о секундах свысока".

Хотя, может, и не совсем невпопад: секунды все-таки, в спорте ими

многое измеряется.

- По вашему, прыгнул бы? - настаивает Алик.

- По-моему, прыгнул бы, - упорствует джинн.

- Но не сразу?

- Ясно, не сразу.

- А мне надо было сразу.

- А если надо было, почему условие не соблюдаешь? - сварливо спрашивает

джинн.

"Знает, - с ужасом думает Алик. - Кто донес?"

- Откуда узнали?

- От верблюда. Я бы - и вдруг не узнал! Шутишь, парень. Все мне про

тебя доподлинно известно: как ешь, как спишь, как прыгаешь, как учишься, с

кем дружишь, что врешь, о чем думаешь. Ты теперь под моим полным контролем.

Зачем Дашке сочинил про море?

Алик ежится под его цепким взглядом.

- Для форсу.

- Ах, для форсу... Плохо.

- Нравится она мне.

- Уже лучше.

- Как будто вы, Ибрагимчик, никогда девушкам не заливали, - храбрится

Алик.

- Не наглей, - строго говорит ему джинн. - Обо мне речи нет. А женишься

ты на ней, попадете вы на море, как ты ей в глаза глядеть будешь?

- Ну, уж и женюсь, - смущается Алик, даже краснеет, но мысль о женитьбе

ему не слишком неприятна.

- Это я гипотетически, - разъясняет джинн.

- А-а, гипотетически, - с некоторым разочарованием тянет Алик.

- Тебе хоть стыдно? - спрашивает Ибрагим.

- Есть малость.

- Если честно, дар у тебя теперь навек исчезнуть должен, как не было.

Но уж больно симпатична мне Дашка, можно тебя понять. Ладно уж, останется

твой дар с тобой, но наказать - накажу.

- Как? - пугается Алик.

- Не соврал бы - в следующий раз на два метра сиганул бы. А теперь

погодить придется.

- Долго?

- Как вести себя будешь. А там поглядим... - Тут он взглядывает на часы

над дверью, ужасается: - Мать честная, курица лесная, уже звонок дали.

Выматывайся отсюда, парень, мне к выступлению готовиться надо, - вскакивает,

бесцеремонно выталкивает Алика за дверь.

И Алик уходит. Спускается по лестнице, идет все тем же бетонным

коридором с тумбами и ящиками. И сон заканчивается, растекается, уплывает в

какие-то черные глубины, вспыхивает вдалеке яркой точкой, как выключенная

картинка на экране цветного "Рубина".

И ничего нет. Покой и порядочек.

Баба-яга и Никодим Брыкин в эту ночь Алику не снятся.

12

Если Ибрагим сказал: не прыгнешь! - значит, прыгнуть не удастся. Джинн,

как давно понял Алик, слову не изменяет. Тут бы смириться, послушаться, не

лезть на рожон - к чему? Бесполезно...

Бесполезно? Ну, нет! Пять сантиметров - величина не бог весть какая.

Сто девяносто пять Алику обеспечены. Что ж, пять сантиметров он прибавит

сам. Есть кое-какой опыт - мизерный, но уже не будет пугать неизвестность.

Главное: есть желание. Есть злость - та самая, спортивная. Есть самолюбие -

его Алику всегда хватало с избытком, и мешало оно ему, и помогало. Пусть

сейчас поможет. А все эти качества, помноженные на постоянную величину "сила

воли плюс характер", не могут не дать кое-каких результатов. Да и надо-то -

тьфу! - пять сантиметров...

Аксиома, выведенная темными суеверными предками, - "вещие сны

сбываются" - требовала корректив. Алик назвал бы их "переменной Радуги" или

"поправкой на упрямство". В конечном виде аксиома должна звучать так: "Вещие

сны сбываются в той степени, в какой позволяет разрешающая способность

сновидца".

Красиво. Рассказать Николаю Филипповичу, школьному математику, -

одобрит терминологию. Но суть его возмутит, не оценит он сути. Скажет: "Вы

бы, Радуга, лучше на логарифмы навалились, чем антинаучный вздор множить". А

чего на них наваливаться? Они для Алика - открытая книга. Сам Никфил пятерку

влепил...

"Никфил - влепил" - прескверная рифма. Деградируешь, Радуга", - подумал

Алик. А в голове уже вертелось начало нового стихотворения...

"Откуда шло вдохновение... К Моцарту или Верди?.. - напряженно сочинял

Алик. - Верди, Верди, Верди... Вертер! Попробуем... Так-так... А потом - о

сне... Смысл: сон - ерунда, ложь, пусть даже и вещий, все делается наяву вот

этими руками..." - посмотрел на руки. Руки как руки, ничего ими толком не

сделано, много сломано, немало напортачено, но все еще впереди.

"Откуда шло вдохновение... К Моцарту или Верди?.. Где же родился

Вертер... в яви или во сне... Или еще на рассвете... когда, ничего не

ответив... сон отлетает, как ветер... рванув занавеску в окне?"

Еще раз повторил про себя придуманные строки, восхитился: здорово! Ай

да Радуга! Ай да сукин сын! Не останавливаться, не тормозить, пока

вдохновение не покинуло. Подлая штука - вдохновение, так и норовит сбежать.

Надо его - цоп! - и придержать...

"Но сон - это только туманность... несобранность, непостоянность...

намек на одушевленность... а в общем, не злая ложь..."

Точно сказано: не злая ложь. Ибрагим - существо доброе, но с твердыми

принципами. А мы его принципы опровергнем...

"Если картины - смутны... если идеи - путанны... распутица и

распутье... не знаешь, куда идешь..."

"Ложь - идешь" - тоже не Пушкин. Ну, да ладно: шлифовкой потом

займемся. Сейчас - костяк идеи и формы...

"Не знаешь, чему поверить..."

И в самом деле: чему верить? Слишком много таинственного - уже рутина.

Привычная и надоедливая. Веришь в сказочное без всякого восторга, скорее -

по привычке, по надобности...

"И что отобрать без меры... и что полюбить без веры... запомнив и

записав..."

"Полюбить без веры" - это какая-то катахреза, как отец изъясняется.

Явная несовместимость. Любишь - значит, веришь... Да и рифма-то опять -

"верить - веры"... Детский сад... Потом, потом исправим...

"Но я снов не записываю..."

Вот она - главная мысль высокохудожественного произведения, добрались

до нее, наконец...

"Не помню, не перечитываю..."

Так их всех! Не помню никаких снов!

"Я вижу живую и чистую... не в сонном наплыве явь".

Точка. Все! Вижу явь. И наяву - два метра. Пусть Ибрагим кусает локти.

Время было позднее, и Алик помчался в школу, задержавшись лишь на

минутку, чтобы записать так внезапно и здорово родившиеся строки. Вечером он

прочитает их отцу, тот раздолбает стихи в пух и прах, выделив, впрочем,

одну-две строки, "достойные мировых стандартов". А пока стихи нравились

Алику целиком, и он даже подумал: а не показать ли Дашке? Решил: рано.

Доведем, домучаем, тонкой шкуркой отшлифуем, лаком покроем - любуйтесь.

Отец разобрал стихи по косточкам, спросил напоследок:

- Тебя, сын, в последнее время на "сонную" тематику потянуло. То ты

прыгать во сне научился и доказывал мне с ценой у рта, что сон - лучшая

школа жизни. Теперь сам себя опровергаешь: "Я снов не записываю, не помню,

не перечитываю"? Где истина?

- Как всегда, посередине, - туманно ответил Алик. - Хороший вещий сон