Алик вышел в коридор - пустой и гулкий от его шагов. Когда шли уроки,

коридор, казалось, обретал свой микроклимат, отличный от климата в классе

или в том же коридоре, но на переменке. Во время уроков здесь всегда было

прохладно - и зимой, когда к батарее не притронешься, у окна стоять

невозможно; и летом, в жару, когда через открытые окна в школу проникали

циклоны, забежавшие в Москву из Африки. В который раз Алик снова подивился

этому необъяснимому физическому явлению, пошел вдоль стены, размышляя о

сочинении.

Что было? Явная подсказка со стороны. Как будто некто "свыше" вложил в

голову дурацкий сюжет про Брыкина с соответствующим выводом: упорством верни

свой талант. Другое дело, что фантазия Алика чувствовала себя достаточно

свободно и в рамках заданного сюжета неплохо порезвилась. Во всяком случае,

Алик был доволен собой. И ошибок вроде не сделал. Орфографических - точно, а

за синтаксическими мог не уследить. Ну, да ладно, последнее сочинение,

отметка за год уже выставлена...

Но главное, понял Алик, состояло в том, что этот "некто свыше" таким

хитрым и изощренным способом сообщал Алику, что его усилия в тренировках

даром не пропали, замечены благосклонно, и с сего момента он может

по-прежнему пользоваться своим даром. Но не врать.

Кто обещал ему вернуть дар? Джинн, ставший иллюзионистом. Но откуда

джинн знает про Брыкина? Знает, он сам говорил про инверсор-конвергатор,

телетранспортированный для убеждения цирковой дирекции. Да и связаны все три

сна одной веревочкой, нет в том сомнений. А где ж тогда уважаемая баба-яга,

костяная нога? Забыла Алика? Ох, думалось Алику, не забыла, еще заявит о

себе, пригрозит сварить в щах за непослушание. Придется слушаться...

Хотелось тут же мчаться в сад, выставлять планку и проверять: вернулся

ли дар. Но началась перемена, школьный народ повалил в сразу потеплевший

коридор, вышла Дашка, спросила:

- О чем писал, Алик?

- Да так, рассказик. Вроде пародии на фантастику.

- А я не стала рисковать напоследок. Проверенная тема: "Что для меня

главное в дружбе?" А ошибок, ты знаешь, я почти не делаю.

- Раз про дружбу, значит, обо мне?

- Какой ты самоуверенный... Нет, о тебе я не стала писать.

- А могла бы...

- Зачем завучу знать о наших с тобой отношениях?

- Значит, есть отношения?

- А как бы ты хотел?

Типично женское коварство: отвечать вопросом на вопрос. Алик хотел

отношений - вполне определенных, и не знал: есть они или только намечаются.

Да и как вообще Дашка к нему относится? Тогда, в воскресенье, он сморозил

глупость, ляпнул о ее влюбленности, чуть было не поссорился с девочкой...

- Даш, а как ты в самом деле ко мне относишься?

Склонила голову набок, глаза широко-широко раскрыла.

- А как бы ты хотел?

Тот же ответ на примерно тот же вопрос. Вредное однообразие...

- Хотел бы, чтоб положительно.

- Ну, так я очень положительно к тебе отношусь. Пошли в класс,

звонок...

Так и остался в прискорбном неведении. А после уроков явился завуч, уже

успевший прочитать несколько сочинений, похвалил Алика, сказал:

- Неплохую пародию написал, Радуга. Будем печатать ее в стенгазете,

если не возражаешь.

Алик не возражал.

14

Что рассказывать о поездке на базу сборной? Сел у Киевского вокзала в

красный "Икарус", умостился на заднем сиденье у окна, смотрел на дачные

поселки, пробегавшие мимо со скоростью восемьдесят километров в час, на

негустые леса, бесстрашно выходившие прямо к автомобильно-бензиново-угарному

шоссе. Два часа ехали, а никто в автобусе и не заметил присутствия Алика.

Сел человек и сидит себе. Значит, так надо. Да и не все ребята, ехавшие на

сборы, знали друг друга. Кто постарше - семнадцати-восемнадцатилетние, - те

встречались на соревнованиях. Они уселись рядком впереди, негромко говорили

о чем-то. Ровесники Алика виделись впервые, робели, больше помалкивали.

Заметил Алик и Вешалку Пащенко, и тот его сразу узнал. Однако оба почему-то

сделали вид, что незнакомы.

Доехали наконец. Давешний мужик в водолазке встречал их у высоких

тесовых ворот с резными столбами, крашенными под золото. К золотым столбам

чья-то безжалостная рука гвоздями присобачила полинявший от времени

транспарант с традиционной надписью: "Добро пожаловать!" Надпись эта,

по-видимому, встречала не одно поколение спортсменов.

Мужик в водолазке - тренер сборной - был на этот раз в синих

трикотажных шароварах, оттянутых на коленях, и в пестрой ковбойке. Он

дождался, когда все ребята вышли из автобуса, столпились рядом, сложив на

землю свои чемоданы, сумки, рюкзаки, оглядел их скептически, зычно гаркнул:

- Здорово, отцы!

"Отцы" отвечали вразнобой, и это тренеру не понравилось.

- Что за базар? - недовольно спросил он. - А ну, построиться!.. - Встал

у забора, вытянул вбок левую руку.

"Отцы" выстроились слева от него, постарались по росту. Тренер отошел,

наблюдал построение со стороны, раз-другой на часы глянул. Снова сказал:

- Здравствуйте, товарищи спортсмены!

Отсчитали про себя положенные для вдоха три секунды, ответили:

- Здра жла трищ трен!

Вышло здорово - стройненько, громко. Тренер улыбнулся.

- Так и держать, отцы... Сейчас я вам тронную речь скажу. Я - ваш

тренер. Зовут меня Александр Ильич, кое-кто со мной уже познакомился. Вы

прибыли на базу сборной. Но сие вовсе не означает, что вы уже - члены лучшей

юношеской команды. Пока мы к вам приглядываемся, прицениваемся. Оценим -

возьмем, если подойдете. Оценивать будем две недели. За это время лично я

выжму из вас все соки - и морковный, и яблочный, и желудочный. - Кто-то в

строю хихикнул, но тренер грозно посмотрел на весельчака: мол, нишкни, время

для шуток еще не пришло. - Прыгаете вы высоко, но плохо. За две недели

ничему серьезному не выучить, но кое-что показать сможем. Лодырей,

симулянтов, зазнаек не потерплю. Выгоню в шею. Распорядок дня объявлю после

завтрака. А сейчас - марш в корпус!

Речь тренера Алику показалась толковой - краткой, ясной, без

слюнтяйства, без ненужных посулов. Не понял он лишь это - "прицениваемся".

Странная терминология. Рыночная. Но торопиться с выводами не стал: у каждого

есть свои любимые словечки, привычный жаргон. У Алика в речи - тоже немало

слов-паразитов. Отец говорит: "Поэт и жаргон - понятия чужеродные. Жаргон -

это улица, а поэт - это студия". Но Алик не согласен с отцом. Студия - это

камерность, замкнутость. А поэзия - это душа народа. Пусть звучит

высокопарно, зато верно. Ну, а народ по-разному изъясняется...

Народ в лице тренера изъяснялся кратко и афористично. В речи его

изобиловали тире и восклицательные знаки. Говорил - как стрелял.

- Работать будете в поте лица, - сказал он, когда ребята закончили

завтрак. - Подъем - в семь утра! Зарядка! Кросс! Завтрак! Тренировка - до

двенадцати! Вода! Душ, если холодно! Пруд, если тепло! Час - отдых! Обед!

Полчаса - отдых! Тренировка - до семнадцати тридцати! Вода! Полчаса - отдых!

Кросс! Ужин! Кино, телевизор, книги, шахматы! Сон! Впрочем, сами грамотные -

прочитаете. Расписание висит в столовой на стене. Сейчас быстро - по

комнатам, занять койки, переодеться и - на плац. Побегаем, разомнемся, а то

растряслись в автобусе, жиры развесили, смотреть на вас тошно.

В большой комнате, похожей на классную, двумя рядами стояло десять

кроватей с деревянными спинками и панцирными сетками. Спать на такой

кровати, Алик знал, было мукой мученической: сетка слушалась любого движения

тела, прогибалась, норовя сбросить спящего на пол. Подумалось: при таком

спартанском расписании стоило завести деревянные топчаны с хлипкими

матрасиками поверх досок. Кстати, на даче Алик спал как раз на таком топчане

и прекрасно себя чувствовал. А родители скрипели панцирными сетками, и по

утрам на них больно было смотреть.

Кроме вышеупомянутых "коек" в комнате размещались тумбочки - по одной

на брата, десять штук; четыре платяных шкафа и фикус на табуретке,

развесистый фикус - мечта бабы-яги из второго сна Алика. Алик ухитрился

занять кровать у окна, уложил на нее чемоданчик, щелкнул замочками, достал

синий тренировочный костюм - недавний подарок мамы, новенький, коленки еще

не оттянуты. Переоделся, побежал вон, краем глаза углядев, что Вешалка попал

ему в соседи.

Выскочил на площадку перед корпусом, а тренер Александр Ильич уже

прогуливается, на часы посматривает. Увидел Алика.

- Кто такой?

- Радуга я, Александр Ильич. Из пятьдесят шестой школы.

- Да помню я, - отмахнулся тренер. - Метр девяносто пять, Киевский

район. Не о том речь. Почему так оделся? Холодно?

- Нет, - пожал плечами Алик. - Скорее жарко.

- То-то и оно. Форма одежды - одни трусы.

- Босиком? - не утерпел Алик.

Но тренер не заметил иронии.

- Босиком тяжко будет. Да и ноги посбиваете. В тапочках.

Помчался снимать костюм. В коридоре встретил Вешалку в таком же

костюмчике, позлорадствовал про себя: сейчас назад побежит. Так и есть: на

обратном пути опять встретились, Вешалка сердито на Алика глянул, и Алик

подумал, что зря злорадствовал, мог бы и предупредить парня. Все-таки две

недели бок о бок жить, не два часа...

Минут через десять все наконец выстроились.

- Копаетесь, - сказал тренер. - Чтобы первый и последний раз... На