автобус от станции метро "Киевская". Осталось только написать сочинение,

собрать чемодан, попрощаться с родными и близкими и - пока!

Но о сочинении забывать не стоило.

13

Завуч объявил: сочинение на вольную тему.

Абсолютно вольная тема: хочешь - пиши о прочитанном, анализируй книги,

которые "проходил" по литературе, хочешь - пиши о себе, о друзьях, о своих

мечтах, замыслах...

- Радуга может написать стихи - если получатся, - сказал завуч.

Он был в превосходнейшем настроении: учебный год позади не только для

школьников. Учителям летние каникулы радостны гигантским - двухмесячным! -

отпуском, отдыхом от тетрадей, контрольных, опросов, отметок, прогульщиков,

отличников, сбора металлолома и макулатуры, родительских собраний и

педсоветов. В эти вольные два месяца педагог может позволить себе никого не

воспитывать, никого не учить, никому не читать нотаций, спать по ночам и

бездельничать днем. Завидная перспектива!

Она маячила перед довольным жизнью завучем, и он захотел напоследок

почитать в тонких ученических тетрадках не стандартные блоки "на тему",

списанные из учебников или - в лучшем случае - почерпнутые из умных

литературоведческих фолиантов, а собственные мысли своих учеников, двадцати

пяти индивидуумов - зубрил, тихонь, заводил, остряков, ябед, задир,

пай-мальчиков и пай-девочек, маленьких мужчин и маленьких женщин.

- Пишите, о чем хотите, - повторил он и, поставив стул у открытого

окна, принялся рассматривать лето, вовсю хозяйничающее в городе.

Сашка Фокин в тоске заскрипел зубами: стоило почти неделю корпеть над

учебниками, если тема - вольная. Но не пропадать же благоприобретенным

знаниям! Он раскрыл тетрадь и недрогнувшей рукой написал заголовок: "Тема

труда в поэме В.В.Маяковского "Хорошо".

Даша Строганова тоже раскрыла тетрадку, подложила под правую руку

розовую промокашку, вытерла шарик своей авторучки чистой суконкой,

попробовала его на отдельном листке бумаги - не мажет ли? - и только тогда

написала ровным круглым почерком: "Что для меня главное в дружбе?" Выбирая

тему, она думала об Алике, но писать о нем Даша не собиралась: даже вольная

тема школьного сочинения не предполагала, на ее взгляд, полной

откровенности.

А Гулевых, ликуя от собственной предусмотрительности, осторожно выложил

на крышку парты вырезку из журнала и, поминутно заглядывая в нее, написал:

"Пеле - футболист века".

Только Алик не спешил заполнять тетрадку. Что-то мешало ему писать,

отвлекало от создания очередного стихотворного шедевра. Как будто витала

рядом какая-то мысль, а ухватить и укротить ее Алик не мог и мучился оттого,

даже злился.

Завуч отвлекся от заоконного вида, спросил:

- Из-за чего задержка, Алик?

- Сей минут, сей секунд, - забормотал Алик, не слыша, впрочем, себя: он

ловил порхающую мысль. Вот, вот она - совсем рядом, накрыть ее сачком, как

яркую бабочку, просунуть под сетку руку, зажать в ладони - здесь!

Схватил ручку и написал, словно кто-то подталкивал его: "Фантастический

рассказ". А вернее, рука сама написала эти два слова, а Алик только смотрел

со стороны, как его собственная правая пишет то, о чем он, Алик, никогда бы

и не подумал: не любил он фантастики, не понимал ее тайных и явных

прелестей, не читал ни Бредбери, ни Ефремова, ни Лема, ни Кир. Булычева.

Но, не вдаваясь в механику странного явления, начертал строчкой выше

еще два слова: "Таинственный эксперимент". Это было название рассказа,

который Алику предстояло создать за сорок пять минут урока плюс десять минут

перемены. Именно так: предстояло создать. Или даже высокопарнее:

предначертано свыше. И Алик не противился предначертанию, даже не пытался

догадаться - откуда свыше поступило дурацкое предначертание, гонял ручку по

строкам, создавал "нетленку".

"Было раннее летнее утро. Солнце вставало с востока, озаряя своими

жаркими лучами все окрест. Конус солнечного света медленно и неуклонно

двигался по стене Института мозговых проблем. Вот он добрался до закрытого

наглухо окна лаборатории инверсионной конвергации, и сумрачное помещение

ожило, заиграли, заискрились приборы, вспыхнули стекла. Профессор Никодим

Брыкин распахнул настежь окно и воскликнул, дыша полной грудью:

- Да будет свет!

Конечно же, профессор имел в виду свет знаний, яркий свет небывалого

научного открытия, озаривший недавно скромное, но достойное помещение

лаборатории.

Добровольный помощник профессора, юный лаборант Петя Пазуха, сидел за

столом и считал в уме. Еще неделю назад он сидел не за столом, а в огромном

сурдокресле, и его ладную голову охватывали датчики импульсной пульсации,

соединенные с аппаратом профессора, названным им инверсионным конвергатором.

Поле, создаваемое аппаратом, проникало посредством датчиков в мозг юного

лаборанта и, генерируясь там, перестраивало функциональную деятельность

мозга по задуманному профессором плану.

Еще неделю назад Петя Пазуха с трудом мог в уме умножить 137 на 891, а

сегодня с легкостью невероятной множил, делил, складывал, извлекал корни,

брал логарифмы; и числа, которые фигурировали в этих действиях, пугали даже

профессора Брыкина, привыкшего и не к таким передрягам.

Уже через сутки после эксперимента они проверили на Пете всю книгу

таблиц Брадиса, и результат превзошел самые радужные ожидания: юный гений

Пазуха не ошибся ни разу.

Однако эксперимент поставил милейшего П.Пазуху в крайне неудобное

положение. То ли контакты на аппарате были плохо зачищены, то ли напряжение

на входе конвергатора несколько отличалось от напряжения на выходе, то ли

конденсатор пробило, то ли искра в землю ушла, но эксперимент получился

нечистым. "Поле Брыкина" задействовало группу клеток, ведающих устным

счетом, - это так. Но то же поле почему-то задействовало группу клеток, что

ведает реверсивной системой "правда - ложь". Говоря человеческим языком,

Петя больше не мог врать. А если врал, то система "правда - ложь" включала

реверсивный механизм, срабатывала заслонка, и группа клеток, ведающих устным

счетом, прекращала свою полезную деятельность.

- Я никогда не буду врать! - вскричал Петя Пазуха, не желавший потерять

свой чудный дар, гарантирующий ему безбедное существование где угодно: то ли

на эстраде в роли математического гения, то ли в науке в должности

арифмометра типа "Феликс".

И все было бы расчудесно, но минувшим воскресным вечером Петя катался в

парке на лодке со своей подругой Варей.

- Сколько будет шестью семь? - спрашивала Варя.

- Сорок два, - безошибочно отвечал Петя.

- А корень квадратный из шестисот двадцати пяти?

- Двадцать пять.

И Петя таял под лучистым взглядом синих глаз Вари.

Но уже прощаясь, Варя спросила:

- Скажи, Петя, а мог бы ты для меня прыгнуть с десятого этажа в бурное

море?

И Петя ответил, не задумываясь:

- Мог бы!

Стоит ли говорить, что его ответ был чистой ложью, ибо кто в здравом

уме станет нырять в море с десятого этажа? Верная смерть ожидает внизу

безрассудного смельчака, и ни одна девушка не стоит такой бессмысленной

жертвы. Да ни одна девушка и не потребует от своего возлюбленного подобной

глупости. Все это лишь "слова, слова", как говаривал принц Гамлет в

бессмертной пьесе В.Шекспира.

Но за словами Пете теперь следовало следить неусыпно: любое изреченное

слово могло оказаться пусть невольной, но ложью. Так и случилось.

И назавтра Петя не мог взять даже пустячного кубического корня из

1.397.654.248...

А мог только квадратный...

Из этого профессор заключил, что дар не исчез вовсе, но сильно ослаб.

Этот вывод подтвердило и испытание на вибро-эмоцио-седуксенном стенде типа

"Гамма-пси".

- Я верну себе свое умение! - вскричал Петя.

- Но как? - вопрошал убитый горем профессор.

- Терпение и труд, профессор. Упорство и усидчивость.

И Петя начал считать сам. Он считал днем и ночью, утром и вечером, и в

снег, и в ветер, и в звезд ночной полет. Тренировки сделали свое дело.

Сегодня утром он явился в лабораторию и сказал гордо:

- Спрашивайте, профессор.

Профессор, конечно, спросил, и ответы Петра Пазухи были безошибочны.

Тогда Никодим Брыкин вновь подверг лаборанта тщательному исследованию

на стенде "Гамма-пси", и оно показало, что дар вернулся к обладателю.

Недаром русская пословица утверждает: терпение и труд все перетрут.

- Но лгать вам, Петя, по-прежнему не стоит, - сказал профессор. -

Эффект Брыкина восстановлен, но опасность не миновала.

- Знаю, профессор, - отвечал Петя. - Я буду говорить только правду,

всегда правду, одну правду.

И слово свое сдержал.

Открытие профессора Брыкина переворачивало науку, то есть делало в ней

переворот. Солнце напрямую било в широкое окно лаборатории".

Алик положил ручку, взглянул на часы. До конца урока оставалось пять

минут.

- Я готов, - сказал Алик, закрывая тетрадь.

- Как следует проверил? - поинтересовался завуч.

- Как следует все равно проверите вы.

- Что верно, то верно, - засмеялся завуч. - Гуляй, Радуга.