26

Шумная ватага свадебных гостей ввалилась в вагон поезда на станции

Бишоп-Стетфорд. Мужчины были в смокингах с гвоздиками в петлицах. Их лица

казались слегка помятыми после свадебного веселья. Дамы были в нарядных

платьях и шикарных шляпках. Они весело щебетали о том, как хороша была

Джулия в белой тафте, а Ральф даже во фраке выглядел таким же неотесанным

увальнем.

Кто-то из юношей высунул голову в окно вагона и, окликнув кондуктора,

справился, не ошиблись ли они поездом и действительно ли он

останавливается в Кембридже. Кондуктор, чертыхнувшись про себя, подтвердил

это, что, однако, не помешало молодому франту пуститься в ненужные

рассуждения о том, что ехать им в обратную сторону совсем ни к чему и еще

что-то подобное. Наконец, издав в заключение какие-то квакающие звуки, он

спрятал голову, пребольно, должно быть, ударившись макушкой о верхнюю

раму.

Насыщенность вагона алкогольными парами возрастала.

Однако общим мнением было отметить конец свадебного обеда в

вагоне-ресторане, чтобы те, кто не допил на свадьбе, смог бы напиться до

чертиков здесь, и на этом поставить точку. Идея была принята на ура, поезд

тронулся, и кое-кто не устоял на ногах.

Три молодых человека упали на три пустых места в купе, в котором

четвертое место было занято холеным, плотного телосложения господином с

печальным лицом и большими коровьими глазами, устремленными куда-то в

пространство.

Медленно и неохотно взор незнакомца вернулся из вечности в узкое

пространство купе, к его неожиданным и шумным спутникам.

Его снова охватило знакомое, не раз тревожившее чувство.

Три шумных соседа живо обсуждали, стоит ли им всем троим идти в бар

ресторана за напитками, или пойдет кто-то один и принесет всем, или же он

напьется и позабудет о друзьях, а они будут напрасно ждать его, или же

если он не забудет, то сможет ли он один принести напитки для троих, не

расплескав их по дороге к всеобщему неудовольствию остальных пассажиров.

Наконец после долгих споров был достигнут некий консенсус, который тут

же у всех троих вылетел из головы, поэтому двое из друзей с готовностью

вскочили, но тут же снова сели, позволив вскочить третьему. Тот, встав,

тут же плюхнулся обратно на сиденье. Тогда двое все же встали и высказали

здравую мысль, что безопаснее, пожалуй, купить не напитки, а весь бар. На

том и порешили.

Третий, пожелав последовать за друзьями, был неожиданно остановлен

соседом с печальными глазами, который, наклонившись к нему, в каком-то

порыве отчаяния крепко схватил его за руку.

Молодой человек в смокинге отреагировал быстро и решительно, насколько

позволило ему изрядно затуманенное алкоголем сознание.

- Что вам нужно? - с вызовом спросил он, глядя на незнакомца.

Майкл Вентон-Уикс, ибо это был он, впившись в него горящим взором, тихо

промолвил:

- Я был на корабле...

- Что?

- На корабле... - повторил Майкл.

- На каком корабле? О чем вы говорите? Отпустите мою руку, слышите!

- Мы прилетели, - не мог уже остановиться Майкл. Голос его был тих и

еле слышен, но он странно завораживал и подчинял себе. - ...Мы преодолели

огромные пространства. Мы прилетели сюда, чтобы создать здесь рай. Рай. У

вас. Здесь.

Он медленно обвел глазами купе, на мгновение остановился взглядом на

забрызганном дождем окне, за которым были ранние сумерки и мокрый пейзаж

Восточной Англии. Он смотрел на него с явным отвращением и все сильнее

сжимал руку юноши.

- Послушайте, я хочу пойти в бар и выпить, - неуверенно взмолился

свадебный гость. Он и сам не знал, так ли уж ему этого хочется.

- Мы оставили позади тех, кто пожелал уничтожить себя войнами, -

бормотал Майкл. - Мы хотим создать мир, где не будет войн, а будут лишь

музыка, искусство, просвещение... В нем не будет места ничему мелкому,

суетному, презренному...

Приумолкший гуляка с удивлением смотрел на странного пассажира. Он не

походил на престарелого хиппи, хотя кто знает. Его старший брат тоже

однажды ушел в коммуну друидов и прожил там пару лет, питаясь пончиками с

ЛСД и воображая, что он дерево. А потом ничего, вернулся. Теперь он

директор торгового банка и больше не чувствует себя деревом. Правда, пару

раз с ним это еще случилось, пока он наконец не сообразил, что ему нельзя

пить какую-то определенную марку красного вина, которое будило в нем

воспоминания.

- Нашлись и такие, кто предрекал нам неудачу, - продолжал свой

печальный рассказ Майкл. Шум в вагоне не заглушал его тихого голоса. - Они

утверждали, что мы тоже несем в себе семена раздора и войны, но мы были

полны веры. Нашей целью были искусство, красота и их процветание. Высокое

искусство и великая красота - музыка. Мы взяли с собой только тех, кто

верил и стремился сделать это явью.

- О чем вы говорите? - наконец, опомнившись, спросил свадебный гость,

но в его словах уже не было ни враждебности, ни вызова. Он незаметно для

себя подпал под гипнотическое воздействие речей незнакомца.

- Когда это было? Где?

Майкл тяжело дышал.

- Когда вас не было еще на свете, - промолвил он наконец. - Не уходите,

и я вам все расскажу...

27

Наступила долгая полная тревоги пауза. За окном опускались сумерки,

стемнело и в комнате. От причудливой вечерней игры света фигура профессора

казалась тенью.

Словоохотливый непоседа Дирк был безмолвен. Его глаза, сиявшие детским

любопытством и восторгом, снова скользнули по неказистой обстановке

профессорской гостиной, по ее старинным деревянным панелям и потертому

ковру на полу. Руки его заметно дрожали.

Ричард, слегка нахмурившись, словно решал в уме сложнейшую задачу,

наконец посмотрел на профессора и прямо в лоб спросил:

- Кто вы?

- Понятия не имею, - весело и беспечно ответил профессор. - Многое

выветрилось из моей памяти за это время. Видите ли, я очень стар. Ужасно

стар. Если бы я сказал вам, как я стар, боюсь, это напугало бы вас. И, как

ни странно, это напугало бы и меня самого, ибо я даже не могу вспомнить

свой возраст. Я многое перевидал и, слава Богу, большую часть перезабыл.

Беда в том, что с человеком, достигшим моего возраста, о чем я, кажется,

уже говорил, происходит нечто странное... Я, видимо, это уже говорил?

- Да, да, говорили.

- Хорошо. Я забыл, говорил или нет. Дело в том, что человеческая память

с годами не становится богаче, из нее многое просто выпадает. Так что, как

видите, разница между человеком моего возраста и вашего не в том,

насколько много он помнит, а в том насколько много он забыл. В конце

концов даже забываешь, что именно ты забыл, а потом забываешь вообще, что

ты когда-либо что-то помнил, и уже не помнишь, что только что сказал...

Он растерянно посмотрел на чайник в руках.

- Но помнишь вещи... - попытался деликатно помочь Ричард.

- Запахи и серьги...

- Простите, профессор?

- Что-то, конечно, остается и напоминает о себе по какой-то причине, -

бормотал профессор, сокрушенно тряся головой, и вдруг неожиданно сел. -

Серьги, которые были на королеве Виктории в серебряный юбилей ее

правления. Очень странные серьги, запечатленные, конечно, на портретах

того времени. И запах улиц, прежде чем на них появились автомобили. Трудно

сказать, когда было хуже. Вот почему так жив в памяти образ Клеопатры.

Убийственное смешение воспоминаний о королевских серьгах и запахах. Боюсь,

что они останутся в памяти, даже когда все остальное забудется. Я буду

сидеть в полутемной комнате, беззубый, потерявший зрение и обоняние

старец, у которого только и останется, что эта жалкая седая головенка. А в

ней - странное видение: уродливые голубые с золотом подвески, в которых

резко преломляются праздничные огни, и еще запах пота, бродячих кошек и

смерти. Интересно, что это все может означать для меня...

У Дирка буквально перехватило дыхание, когда он осторожно двигался по

комнате и легонько, кончиками пальцев касался стен, спинки кушетки, крышки

стола.

- Как давно все это... существует?.. - наконец спросил он.

- Здесь? - переспросил профессор. - Лет двести. С тех самых пор, как я

вышел в отставку.

- В какую отставку?

- Понятия не имею. Мог же я в конце концов занимать какую-то должность,

а? Как вы считаете?

- Вы хотите сказать, что всегда жили в этой квартире... все эти двести

лет? - пробормотал Ричард. - Вы не думаете, что это могли заметить и найти

весьма странным?

- О, в этом вся прелесть Кембриджа. Здесь столько тайн, - с

удовольствием пояснил профессор. - Если бы мы начали ими делиться, нам бы

сидеть здесь безвылазно с Пасхи до Рождества. Свлад... э-э-э... Дирк,