разжаловал.

И вышел из комнаты. Потом я эти погоны Иришке на могилу отвез. И рядом

закопал. Пусть знает, что этот стервец больше по земле не ходит. Может, ей

легче будет. А мне уже никогда легче не станет. Один я был, один и

остался.

Если разобраться, так и должно быть. Не может у меня быть ни близких,

ни знакомых - ни к чему все это. Такая у меня собачья жизнь.

ЭПИЗОД ПЯТЫЙ И ПОСЛЕДНИЙ

13

Так трудно принимать решение. Он посмотрел на сидевших вокруг людей.

Все молчали.

- Может, есть другое решение, - спросил он негромко.

- Опросы общественного мнения показывают, что они победят в любом

случае. Причем с подавляющим перевесом. У вас нет никаких шансов, - честно

ответил ему один из помощников.

Он нервно дернул головой. Помощник был евреем. Давно нужно было убрать

его отсюда, - вдруг подумал он. Наверняка работает сразу на обе стороны,

ждет прихода к власти этих "красно-коричневых". Хотя те не очень жалуют

евреев, но известно, кто делал революцию. Он нахмурился.

- Какие есть еще мнения?

Все молчали.

- Все свободны, - рассержено сказал он, - а вы, генерал, останьтесь.

Выходили бесшумно, стараясь даже не разговаривать, словно из комнаты

покойного. Все понимали, что это конец.

- Что будем делать? - спросил он, - понимаешь, как все перевернется,

если они придут к власти.

Он не сказал кто "они", но генерал его понял. Того тревожила эта

перспектива еще больше.

- Может, отменить выборы, - несмело предложил генерал.

Он отрицательно покачал головой.

- Нельзя. Весь мир следит за нами. Отменим выборы, опозоримся на весь

мир. Уже поздно об этом говорить, ничего нельзя остановить.

- Можно перенести выборы.

- Я тебе говорю нельзя, - стукнул он кулаком по столу, - если бы можно

было, давно бы сделали. Без твоей подсказки.

- Думаете, они победят?

- Ты же слышал, что говорят. Все опросы общественного мнения за них. У

наших сторонников нет никаких надежд. Они проиграют. И мы с тобой тоже

проиграем, генерал. Первым делом придут за тобой. Меня они, может, еще

пожалеют, объявят лицом неприкосновенным. А вот тебя нет. Все мои ошибки,

все грехи тебе достанутся, и тогда на пощаду не рассчитывай.

- Я знаю, - серьезно ответил генерал.

- Что думаешь делать? Бежать за границу?

- Куда? И потом, если они захотят, меня везде найдут. Да и денег у меня

таких нет.

- Ладно, - махнул он рукой, - мне-то хоть не ври. Деньги небось есть,

просто признать боишься.

- Не боюсь, - угрюмо ответил генерал, - денег нет. Я работал не ради

них. Вы же знаете. Я всегда верил только вам.

- Поэтому тебя первым и поволокут к ответу.

- Конечно. Они считают меня самым близким вашим человеком среди всей

этой шушеры.

- Ага, - кивнул он, - их лидер все время говорит, что они начнут

показательные процессы против моих фаворитов. А у тебя грехов, кажется,

много накопилось. Ох как много. И все повесят на тебя. И за меня на тебе

отыграются. А потом, может, и до меня доберутся.

- Я не знаю, что делать, - честно признался генерал, - вертится у меня

в голове один план. Но не решаюсь вам сказать.

- Говори, сейчас любой план подойдет. Лишь бы продуманный был.

- Может, ввести чрезвычайное положение и тогда законно приостановить

выборы?

- Уже поздно. И потом, чем можно объяснить это чрезвычайное положение.

- У нас столько беспорядков...

- Раньше было еще больше. Это не повод.

- А если вдруг погибнет лидер оппозиции или еще кто-нибудь? - спросил

генерал.

- Как погибнет? - не понял он, уже чувствуя, что в голове генерала

созрел какой-то план.

- Очень просто. Вспомните, как было в начале тридцатых годов. Сталину

нужен был только повод. И, когда убили Кирова, кстати, его реального

соперника, сразу стали вводиться суды и чрезвычайные тройки, решающие все

в несколько дней. Приговор не подлежал обжалованию. Помните, какая волна

репрессий началась.

- Ты, если такой умный, лучше выход сегодня придумай, - посоветовал он,

- не нужно мне историю рассказывать.

- Историю как раз я плохо знаю, - ответил обиженный генерал, - я свое

дело всегда выполнял хорошо. Поэтому и предлагаю такой план.

- Какой план? Ничего ты не предлагаешь. Ввести чрезвычайное положение.

По каким таким причинам? Почему? Какой план?

- Если погибнет лидер оппозиции, - повторил, усмехаясь, генерал, - или

еще кто-нибудь, - снова сказал он, - это можно обсудить с аналитиками. Как

гипотезу события в стране.

- Что ты говоришь загадками. Какую гипотезу нужно обсуждать. Говори

прямо, ничего не пойму.

- Иногда дестабилизировать ситуацию в стране может один выстрел, -

наконец четко произнес генерал.

- И кто его сделает? - вдруг начал понимать он, - должен быть такой

человек.

Генерал молчал, выразительно глядя на него. Он, вдруг поняв все, тоже

замолчал. И даже немного испугался. Теперь он будет во власти этого

генерала. Вернее, будет все время его бояться. Но генерал хорошо знает,

что без него он ничто. И генералу выгодно, чтобы он как можно больше

оставался в этом кабинете. Они долго молчали.

- Ты не ответил на мой вопрос, - наконец напомнил от.

- Человека всегда можно найти, - уклончиво ответил генерал, - это как

раз не особая проблема. Такого добра у нас еще хватает. А потом этот

человек просто исчезнет, пропадет.

- Да, - задумчиво произнес он, - если такое случится, можно вводить

чрезвычайное положение. Тогда все поняли бы нас.

- Я могу идти? - поднялся генерал.

- Выборы должны пройти в намеченный срок, - торжественно сказал он,

чувствуя фальшивую ноту. Ее почувствовал и генерал.

- Конечно, - спокойно согласился он, - а моя задача обеспечить их

безопасное проведение.

- Иди и обеспечивай, - быстро сказал он, опасаясь чего-либо добавить.

- Можете не беспокоиться, - вдруг очень тихо ответил генерал, -

безопасность и порядок я гарантирую.

С этими словами он вышел из кабинета. А оставшийся за столом хозяин

кабинета еще долго сидел, подперев голову руками. И тяжкие мысли не

покидали его весь день.

На этот раз меня вызвал сам Ковач. У него мама, говорят, была

мадьяркой, и он взял себе такое непривычное для нас венгерское прозвище

Ковач. Но вообще-то он был мужик толковый. Это он первый понял, что нужно

объединятся. Это он налаживал диспетчерскую связь по всей стране, завозил

французские фирменные винтовки с глушителем через Чечню, когда это еще

можно было сделать. Мы платили ему тридцать процентов от суммы, но зато

имели твердые гарантии своей безопасности. Он своих людей никогда не

сдавал. И всегда прикрывал в случае необходимости. Ковачу мы верили, как

себе. И хотя я вообще никому не верю, все-таки иногда нужен такой человек,

которому можно поверить - иначе нельзя. Нужны связные, конспиративные

квартиры, снаряжение, оборудование, помощники. И наконец деньги. Их

получал и передавал сам Ковач, что исключало любую возможность устранения

нежелательных свидетелей. Все "заказчики" знали, что на Ковача работает

целая сеть киллеров. И убирать кого-то одного после успешно проведенной

операции они не решались. Ковач сам гарантировал молчание своих людей. И

это всех устраивало.

А когда однажды кто-то из наших стал болтать языком, рассказывая

ненужные подробности, Ковач приехал к нему сразу с тремя коллегами. И

болтуну просто отрезали голову. На этом все разговоры завершились раз и

навсегда. По моим предположениям, у Ковача было человек пятьдесят киллеров

и в два раза больше помощников, которых он лично направлял на различные

дела, учитывая сложность задания.

Вот и теперь - раз меня вызвал Ковач, я уже понимал, что задание очень

сложное. Легких дел он мне не поручал - не та квалификация. Зато деньги за

свою работу я тоже получал как "суперпрофессионал", а это уже кое-что. С

Ковачем у меня с первого дня сложились простые, хорошие отношения. Он меня

уважал за Афган. Именно он и придумал мою кличку Левша. За мой левый

протез, которым я так хорошо пользовался. За мое прекрасное алиби.

Мы с ним встречаемся всегда в разных местах. Он сам говорит, где и куда

мне нужно приехать. Его авторитет - закон для всех киллеров. Поэтому я

еду, не раздумывая. Хорошо иметь такого главного "диспетчера", которому

можно доверять выбор места встречи.

На этот раз Ковач какой-то сердитый, недовольный. Здоровается со мной,