дракою, и спор походил на артиллерийскую дуэль. Подружки, будто наводчики

зенитных автоматов, попеременно нажимали педали и выстреливали очереди

Перепалка шла на эстонском языке, но, легко догадаться, сводилась к взаимным

обвинениям. Ни одна не слышала того, что ей говорит другая, возбуждал сам

звук, тараторки могли цитировать Маркса, сводку погоды, расписание

экзаменов, что угодно - лишь бы в сорочьей болтовне выкричать себя, пока в

чаще деревьев их никто не трогает, позволяет бездумно выплескивать радость

Леммикки стояла спиной к Алныкину, она подняла и раскинула птицей руки, но

вдруг умолкла и застыла, поразив Асту, в удивлении раскрывшую рот. Минуту

или две стояли подруги, оцепенев, а потом Леммикки, так и держа руки

вскинутыми, стала медленно поворачиваться, пошла к Алныкину, как гимнастка

по бревну, остановилась в метре от него, будто бревно кончилось и дальше

идти некуда. Громадные глаза ее ничего не видели, преодолеть этот метр она

не решалась, и тогда через пропасть переступил он, спасенный от падения в

нее замкнувшимися на шее руками Леммикки. В нее словно въелся запах цветов,

еще с той пятницы 13 марта, ресницы были такими колючими и длинными, что он

слышал, как они царапают китель. Аста опомнилась и заслонила их собой от

скамеек на скверике. Потом исчезла, потому что они шли по улице, а ее ни

впереди, ни сзади не было. Выпили кофе в каком-то подвальчике. У обоих

заложило уши, шумы боялись коснуться их, отлетали. Внезапно Леммикки

заплакала, кулачками вытерла слезы. Алныкин виновато опустил голову: это

из-за него юность оборвалась и Леммикки скоро станет совсем взрослой. Но

тучка сползла с глаз - и они вновь засияли, в подвальчик ворвались звуки,

Леммикки сказала:

- Я как тогда из окна выпрыгнула - на два сантиметра удлинилась с тех пор..

Все болит

У нее и походка изменилась, косточки, наверное, вытянулись, а мышцы не

поспевали нарастать. Иногда она спотыкалась. Шли к дому ее, оставить там

портфель, переодеться, но Алныкин твердо решил познакомиться с родителями

Замполиты прожужжали все уши о бдительности, о происках империализма, никто

никому не указывает, с кем и когда знакомиться, но хорошо бы на все вопросы

о таллинской знакомой ответить внушительно: "Из трудовой семьи..."

Визит его не вполне удовлетворил. Трудно определиться: квартира, конечно, не

буржуйская, всего две комнаты, мебель неизвестно какая, но точ-но - не

ленинградская, окна нерусские, а мамаша зла и красива сверх меры, к станку,

конечно, и близко не подходила, говорила только по-эстонски, что Леммикки

возмущало, и чем змеинее шипела мамаша, тем спокойнее, рассудительнее звучал

прекрасный голос ее дочери, и все в Алныкине обмирало, когда руки Леммикки

касались, ободряя, его плеча. Книжки - только на их языке, и поди разберись,

антисоветчина там или какой-нибудь эпос. Зато папаша подавлял трудовым

происхождением и рабоче-крестьянскими пристрастиями, к водочке был явно

неравнодушен, без запинки болтал по-русски и под гадючьим взглядом жены

приглашал заходить в гости почаще. Лет на двадцать советский папаша был

старше своей очень эстонской супруги, хваткий, видать, мужик, раз не только

женился на первоклассной красотке, но и вытащил ее из буржуазного окружения;

на таких мамаш Алныкин уже насмотрелся в таллинских магазинах, где умели

изощренно хамить русским. Гонором и форсом эстонки мало чем отличались от

забубенных строевиков флотских экипажей, и мамаша, шпынявшая дочь,

привередливо оглядела ее, когда та собралась провожать гостя, дала

необидчивый совет, Леммикки согласилась с ним и приладила сережки. Еще один

надзирательский взгляд - и Леммикки, как матроса первого года службы,

отпустили в увольнение

Только зайдя за угол дома, поняли они, как устали и как много сил отдано

тому, чтобы там, дома, не обняться на глазах отца и матери. Шла Леммикки на

кухню или в другую комнату - Алныкина будто на буксире тянуло к ней под

одобрительные хмыкань пропойцы папаши и презрительное молчание вышколенной

мамаши. Здесь, под шумящим деревом на улице Вирмализе, они наконец-то

прижались друг к другу, и покой окутал их. Не хотелось отрывать от Леммикки

руку и смотреть на часы, до полуночи еще, конечно, далеко, но неодолимая

сила гнала его на корабль - и та же сила тянула к Леммикки. Было чувство

переполнения чем-то едко приятным, словно он, обезвоженный, дорвался до

влаги и пересушенными губами припал к ней. Еще один глоток - и случится

что-то непоправимое, опасное для Леммикки, что она сама пони-мала, - и они

на автобусе поехали к Минной гавани. "Я сейчас", - сказал он, оставив ее на

скамейке, и быстрым шагом устремился к кораблю, молчанием и отмашкою руки

пресекая все попытки помощника (тот сторожил его у трапа) что-то разузнать

Упал в каюте на койку, заставив себя думать о постороннем, о том, что уже

знал от вахтенного: в самоволку сбежал штурманский электрик. За беглеца

отвечал помощник, который был сразу и штурманом, и связистом, и вообще кем

угодно, Алныкин, однако, обрушился мысленно на самовольщика, вспомнив при

этом, как две недели назад электрик едва не вывел из строя гирокомпас, что

теперь почему-то связывалось с письмами Леммикки; еще какая-то матросская

блажь вспомнилась - и вновь Леммикки, таинственные процессы теплообмена у

эстонских девушек: куда ни целуешь - всегда прохлада и дуновение ветерка,

только что побывавшего на лесной поляне

Он взвился над койкой, надо было бежать к Леммикки, и на палубе его

перехватил помощник, сейчас так нужный Алныкину. Ценный груз, ради которого

пригнали их в Таллин, задерживается и будет не раньше 13.00 завтрашнего дня

Прослывший молчальником Алныкин выдавил все-таки самое важное - познакомился

с родителями Леммикки, семейка та еще, папаша - придурок, мамаша - стерва

Помощник схватился за голову

- Володенька! - плачуще подытожил он. - Да по ихним обычаям - ты небось на

смотринах был! Считай, обручен уже, помолвлен!

Алныкин долго обдумывал сказанное. Потом пошел к Леммикки. Она, увидев его,

поднялась со скамейки. Он обнял ее

- Иди домой. Мы все утро будем еще здесь. С какого урока сбежишь?

- Экзамены у нас... Консультация завтра

Наступили следующие сутки. К счастью, забарахлили дизеля. Теперь до трех

часов дн в море не выйдешь, и Алныкин сразу после подъема флага устремился

на берег, ловить Леммикки у дома или школы, но сидела она на той же

скамейке, с портфелем, как-то иначе одетая, получше, что ли

- Нам надо пожениться

- Конечно, - кивнула она и, напугавшись, расстегнула портфель, облегченно

вздохнула: - Здесь он, паспорт

Этот день вспоминался Алныкину часто, и всегда рядом с Леммикки и собою он

видел шустренькую подружку ее. Эта Настя-Аста Горошкина протащила их через

все учреждения, ведавшие браками и пропусками в Порккала-Удд. Из милиции

Леммикки вышла с анкетами, заполнять их решено было на квартире Горошкиной:

все пока скрыть от родителей Леммикки, и в загсе расписаться тайно,

свидетелей бракосочетания подобрать на улице в назначенный день 24 мая. И

справки какие-то выбила Настя, но - это уж точно - только дурные ноги

понесли Алныкина в штаб флота, в отдел кадров офицерского состава - вносить

важные изменения в личное дело. Его, разумеется, с позором изгнали оттуда,

сурово разъяснили, что начинать хлопоты о пропуске в Порккала-Удд надо с

бригады, по запросам из Кирканумми заскрипят перь во многих ведомствах

Кадровиков раздражали постоянные напоминания Алныкина о том, как правильно

пишется имя будущей жены, тот особо подчеркивал: через два "м" и два "к"

Три длинных зеленых ящика грузились на палубу, когда Алныкин, оторвавшись от

Леммикки, подбежал к катеру. Суетился сопровождавший груз капитан-лейтенант,

ящики закрепили, оперативный дал "добро", и БК-133 резво пошел к выходу из

таллинской бухты, все дальше отходя от берега, от мрачной тюрьмы, решетками

окон смотревшей на водную гладь, от невесты, чем-то беленьким махавшей, и

Алныкин спустился в башню, чтобы оптикой приблизить ее к себе

Капитан-лейтенант прощупал крепления ящиков и сидел на них, не отходя ни на

шаг. Дали ему, чтоб не промок, брезентовый плащ; груз, видимо, был

действительно ценным, не коробки с кинолентами для клуба. Помощник умоляюще

поглядывал на Алныкина в надежде, что тот расскажет ему о величайшем событии

в жизни узника половой несвободы, о том, как происходило объяснение в любви,

как рука и сердце предлагались в обмен на сердце и руку. Три часа спокойного

плавания, ни одного встречного корабля, долго всматривались в

желто-коричневую расцветку флага на транспорте, пересекавшем курс, но,

только прочитав на корме порт приписки, поняли: ФРГ. Нервировал брезентовый

плащ, в Западную Драгэ входили обычно играючи, все семь створов знали

назубок, но страховки ради и уважая преданного ящикам капитан-лейтенанта,

смотрели в три пары глаз, помощник взял штурвал в собственные руки. И были

вознаграждены: через час после выгрузки пришла шифровкой благодарность

командующего

Кажется, судьба повернулась к Алныкину светлым и многообещающим ликом.Zv""и

раньше не жаловался на нее, а теперь похваливал себя за глупость, за

безрассудство тех минут, когда еще в училище пришел на кафедру

военно-морской географии: с того позора пролегла дорога в Порккала-Удд, на

улицу Пикк к таллинской школьнице. Где нашел бы он такую, да нигде ее и нет,

кроме как на Вирмализе! А месяца через полтора он в Кирканумми встретит ее

на вокзале и привезет в домик, что почти рядом с пирсом, - опять повезло,

редкостная удача, тот командир тральщика, с кем уже не раз встречался после

Таллина, получил назначение в Кронштадт, преподавателем в училище, ослабло

зрение, не настолько, однако, чтоб не продолжить службу на берегу

Расставался с бригадою ОВРа командир ТЩ, освобождал однокомнатную квартирку

в домике на четыре семьи, и начальник КЭО закрепил жилище за молодоженами

Заходить в дом Алныкин стеснялся, посматривал на него издали, но по часам

вымерил путь - двадцать минут скорым шагом до пирса! Убыл в отпуск капитан

2-го ранга, заместитель начальника штаба бригады, тот, который десять

месяцев назад прошелся вместе с Алныкиным по его анкете, свер слышанное с

написанным. О предстоящем бракосочетании знал дивизионный замполит, и от

командира катера, конечно, ничего не утаишь. Командир, однако, заартачился,

когда Алныкин показал ему рапорт с просьбою дать трое суток на загс. Проявил

таежно-черноземную дурость, потребовал изъяти из рапорта имени, отчества и

фамилии жены, Алныкину же стало нравиться это диковинное сочетание

пушистенькой "Леммикки" с колюче-шерстным "Йыги". Рапорт пришлось