пропуска в базу не имеет

Капитан передал Алныкина дежурному по комендатуре, а тот повел его на второй

этаж, показал на дверь: "Жди!"

Алныкин сел. У него было время подумать. Ищут того самого офицера, которого

он видел неподалеку от комендатуры, на той же улице Пикк, в ста метрах

отсюда. Командир тральщика прав, конечно, отметая подозрения от офицеров

Порккала-Удда. Они, спору нет, обросли шерстью, одичали, но именно поэтому

не способны хулиганить так, как этот тип, который возмутил пограничников,

эту несчастную женщину и, естественно, коменданта города и гарнизона. Для

дикарей - а к ним можно отнести всех мужчин Порккала-Уд-да - их детородный

орган - символ могущества и превосходства над женщинами, которым

возбраняется не по делу прикасаться к нему. То пари могли заключить только

какие-нибудь офицеры главной базы флота, причем не плавсостав, а

бездельники, которым неведомы муки маневрирования в шхерном районе. Офицерам

Порккала-Удда до чертиков надоели эти команды на руль "левее, правее",

некоторые командиры катеров садятся на рубку, ногами опираются на плечи

рулевого и так, ногами, командуют

"Нет, это не офицер из Порккала-Удда", - думал он, прислушиваясь к

разговорам за дверью, к смеху в комнате. Умолкли наконец. С растерянной и

чуть виноватой улыбкой вышел старший лейтенант в форме плавсостава, кивнул

ему: иди, твоя очередь. Алныкин вошел, доложил. Два стола в комнате, два

человека, справа - флотский майор, погоны с красным просветом, глаза

нехорошие, лицо такое, словно он только что выпил и закусил не наскоро, а

плотно. Слева же в дальнем углу - мужчина лет тридцати в штатском, одет по

ленинградской моде, светлый галстук при темной рубашке, высокий и

белобрысый

- Лейтенант Алныкин Владимир Иванович! - возгласил майор, обращаясь к

штатскому, но так громко, будто объявлял лейтенанта Алныкина всей

комендатуре и всей улице Пикк. - Прибыл из отпуска утром тринадцатого марта

сего года в Таллин, хотя по правилам обязан был к месту расположения

воинской части следовать по железной дороге через Хельсинки. Нарушен,

следовательно, порядок пересечения государственной границы, что влечет за

собой дознание, если не следствие. - Майор вальяжно расхаживал по комнате,

без запинки выстреливая слова, иногда останавливаясь и прислушиваясь,

пытаясь уловить впечатление, производимое им на незримых слушателей. -

Садитесь! - презрительным шепотом выдавил он, брезгливо глянув на Алныкина

- Можете снять шапку. Кстати, я имею все основания арестовать вас и

отправить на гарнизонную гауптвахту, немедленно, сейчас же - пять суток за

нарушение формы одежды! С сего дня пятнадцатого марта приказом коменданта

объявлена форма одежды номер пять, то есть головной убор - фуражка. Но

гауптвахта, - разглагольствовал майор, - комната матери и ребенка по

сравнению с тем, куда вы можете попасть в скором времени... Вы слышите меня,

лейтенант Алныкин?

В этот момент безмятежно куривший штатский досадливо дернул плечом, дава

какой-то знак. Севший на стул посреди комнаты Алныкин сунул руки в карманы

шинели, чтоб скрыть дрожь пальцев

- Я - помощник коменданта города майор Синцов, а товарищ - из компетентных

органов. По имеемым у нас сведениям в пятницу тринадцатого марта сего года

вы, Алныкин, совершили тяжкое преступление. Около двадцати двух ноль-ноль

вы, угрожая пистолетом, принудили женщину к развратным действиям, после чего

в доказательство действий подвели женщину к ресторану "Глория", выиграв тем

самым пари, заключенное между вами и вашими сообщниками. Вещественные

доказательства - налицо: две тысячи рублей пятидесятирублевыми купюрами

Итак, когда вы прибыли в Таллин?

- Утром. В девять с чем-то, не помню..

- Так! - с глубоким удовлетворением произнес майор. - Так! Молодец, Алныкин!

Вы встали на верный путь признания. Что делали, с кем встречались?

- Ни с кем. Просто ходил по городу. В девятнадцать ноль-ноль был на буксире

Майор задумчиво вопрошал о чем-то потолок, приложив указательный палец к

выемке в подбородке. Голос его подобрел до медоточивости, свирепенькие глаза

вдруг стали теплыми, дружескими, всепрощающими

- И с буксира - ни шагу, да? - Майор на цыпочках приблизился к Алныкину и

наклонился к нему: - И сидели смирнехонько, не сходя на берег, до самого

отхода, то есть до половины двенадцатого, а?.. Ну, подтвердите это, мой юный

друг, и мы вас отпустим... Ну?

- Нет, не сидел, - после долгой паузы сказал Алныкин, преодолев сильный

соблазн и вспомнив к тому же, что о женщинах в кают-компании буксира знают

пограничники. - Примерно в половине девятого вечера я ушел в город... В

шапке, - добавил он, сразу же поняв, что опять дал маху

Но, кажется, майор не заметил оплошности. Он отскочил от Алныкина, испытывая

и ужас, и радость, и облегчение

- Фу!.. Наконец-то все ясно! Значит, это все-таки вы. Вы! Это вас, не

отпирайтесь, видели на улице Пикк в десять вечера! Это вы, угрожая советской

женщине пистолетом..

- Откуда у меня мог быть пистолет?

- Вот именно - откуда? - самого себя спросил майор. - Личное оружие выдается

на руки только офицерам Порккала-Удда! Только им!

- Выходит, что я в отпуск отправился с пистолетом?

Ничуть не сбитый с толку, майор хитренько посматривал на Алныкина

Прищелкнул, очень довольный, пальцами

- Хорошо подготовились, Алныкин, но и мы не лыком шиты... Ваши слова

убеждают меня в том, что преступление задумано вами еще в Ленинграде, там вы

разменяли выданные вам на отпуск деньги и в Таллин привезли

пятидесятирублевые купюры, о номерах купюр мы уже запросили госбанк,

распространялись купюры только в Ленинграде, вы, таким образом, стали

отводить от себя подозрения. Ничего не скажешь, операция задумана

масштабная, ставящая своей целью как дискредитацию офицерского звания, так и

подрыв интернациональной дружбы между народами СССР. И подготовка этой

операции, как и сама операция, проведены блестяще. У "Глории" вечером

тринадцатого марта вы нашли сообщников из числа офицеров Порккала-Удда,

взяли у них пистолет, договорились о подмене имен и головных уборов... Не

выйдет, Алныкин! Вы разоблачены! - выкрикивал майор, ходя по кругу, в центре

которого сидел изловленный им преступник. - Сознайтесь - и участь ваша будет

облегчена, вы отделаетесь дисциплинарным взысканием. Не сознаетесь - вас

уличат в преступлении сегодня, когда стемнеет. Мы привезем из больницы

потерпевшую и проведем следственный эксперимент в присутствии понятых, для

чего возбудим уголовное дело... Ну?

Алныкин молчал и гадал: майор - пьяный или сумасшедший? Не вынимая рук из

карманов и глядя на штатского, сказал, что действительно был на улице Пикк,

но всего несколько минут, а затем пошел к гарнизонному Дому офицеров за

папиросами, и папиросы помогла ему купить какая-то школьница, она может

подтвердить, где он был около 22.00. Это единственное, в чем он может

сознаться

Штатский, внимательно слушавший его, вновь сделал знак - и майором было

сказано Алныкину: сидеть в коридоре и ждать, до начала следственного

эксперимента с опознанием еще часа полтора, никуда не отлучаться, камера в

крепости ему в любом случае обеспечена

В дверях Алныкин столкнулся со спешащим на допрос старшим лейтенантом и,

вырвав из кармана руки, сплел за спиной пальцы, расхаживал по коридору,

порываясь бежать из комендатуры без оглядки - туда, в Порккала-Удд, в мир и

покой бухты Западная Драгэ, в каюту, где помощник строчит двадцать четвертую

главу воспоминаний, зажатый тисками полового голода. Интересно, как описал

бы он процедуру опознания?

Именно о процедуре говорилось за дверью, и Алныкин не мог не позавидовать

старшему лейтенанту, нахрапистому и языкастому. Голос его гремел, заглушая

повизгивания майора, уличенного в нарушении юридических норм и несоблюдении

правил социалистического общежития. "Я, - с напором настаивал старший

лейтенант, - не против следственного эксперимента, надо лишь продумать его

санитарно-гигиенические, морально-этические и политические аспекты. Так,

предполагаемое вещественное доказательство принадлежит не только ему, но в

некотором роде является табельным имуществом, и обращаться с ним надо в

соответствии со статьями Корабельного устава. Во-вторых, - продолжал старший

лейтенант, чье красноречие явно превосходило полупьяную болтовню майора, -

во-вторых, изучена ли в морально-политическом отношении гражданка эстонской

национальности, не просматривается ли в ее действиях дискредитация

Военно-морских сил СССР и стремление изучить кадровый состав флота? Не

выполняет ли она задание американской разведки, и не следует ли поэтому -

исключительно в целях дезинформации - заменить старуху особой значительно

помоложе?"

Алныкину стало весело... Он сел, с наслаждением вытянул ноги, внимая голосам

за дверью. Майор, кажется, был уже сломлен, молчал, зато раздался голос

штатского, тот спросил, где старший лейтенант был поздним вечером 13 марта

Ответ последовал немедленно:

- Тринадцатого марта пятьдесят третьего года с двадцати одного ноль-ноль до

полуночи я безотлучно находился в квартире начальника Политуправления флота!

Свидетели: сам начальник Политуправления, его дочь, то есть моя невеста,

супруга начальника Политуправления Екатерина Леонидовна и командующий

Восьмым флотом

Сказанного было достаточно, чтоб не задавать больше вопросов, таковых и не

последовало, старший лейтенант пригрозил еще и тем, что доложит руководству

о нарушении социалистической законности, и в заключение хлопнул дверью,

покида комнату. Он прошел мимо сидящего Алныкина, на ходу надевая фуражку,

сосредоточенный и злой, и Алныкин озаренно, толчком памяти узнал его, и ему

стало стыдно, нехорошо, тоскливо. Из комнаты вышел тот, кто позавчера 13

марта на улице Пикк вел женщину

Алныкина позвали. Майор сидел за столом, просматривая бумаги и делая вид,

что занят, чрезвычайно занят, а штатский поманил Володю

- Меня зовут Игорь Александрович Янковский, я из госбезопасности. Слушайте,

Алныкин, внимательно. Вы единственный подозреваемый, следственный