и раскрыв какой-то журнал типа амбарного, адъютант потребовал у Алныкина

удостоверение личности, записал фамилию и номер воинской части, после чего

пальцем отодвинул документ на край стола, и когда удостоверение личности

легло в карман кителя, Алныкин решил твердо и бесповоротно: к командующему

флотом он не пойдет, это может грозить Леммикки еще большими бедами

Выйдя из кабинета, ничуть не обиженный на одноклассника, - такая уж у того

холуйская должность! - он расстегнул китель, достал учебник по малярному

делу и почитал его на скамейке в парке. Затем купил в хозяйственном магазине

две кисти и сунул их в карман. Много полезного узнал он в штабе флота, среди

прочего и врем ухода гидрографического судна "Экватор". С мостика его

смотрел на удаляющийся Таллин, на небо, под которым где-то на мызе прячется

Леммикки, которая, зарывшись в сено или при свете коптилки, пишет ему

бесконечные письма, никуда не отправляемые

Отлученный от корабля, он знакомой мшистой тропкой добрался до одинокого,

родного уже, дома. Соскребал обои и отмывал стены, подбивал клинышки под

шаткие ступеньки, питалс не харчами "Софьи Павловны", а магазинными. По

вечерам разводил костер и сидел у него, чутко прислушиваясь к шорохам. От

жены бригадного минера к нему текли новости. Помощник - это все давно

признавали - чокнулся малость, но то, что творил он сейчас, поражало полной

потерей разума. Не первый год служивший офицер, он ходил по кораблям и вел

постыдно откровенные речи, всей бригаде сообщая, что 24 мая сего года

совершил самоволку, причем сбежал с корабл не в Кирканумми, а в Таллин, и,

слыша эти признания, офицеры притворялись глухими и немыми, а помощник

вдалбливал дату в память сослуживцев и отходил, очень довольный. Никто не

знал, зачем ему доносить на себя, но все понимали, что откровения эти - либо

от больного ума, либо от очень здорового

Наконец помощник пришел к костру. Острое помешательство свое объяснил

хамством особиста, который собирает бумажки, вредящие Алныкину; помощник

отказывался подписывать одну из них, тогда ему пригрозили огласкою

самоволки, у особиста есть неопровержимое доказательство - справка из загса

с фамилиями свидетелей

- Тоже мне скит нашел, - сказал он Алныкину. - Кончай эту бодягу. Ты

восстановлен в должности. Командир наш мудр, как змий

"По неизвестной причине отсутствует один офицер - лейтенант Алныкин В. И." -

такой фразой в рапорте взбудоражил командир БК-133 штаб бригады шхерных

кораблей, а на указание, что "офицер" отстранен от должности, ответил грубо

и точно: с кораблем Алныкин не рассчитался, пистолета не сдал, а

предъявленная им расписка особого отдела - филькина грамота, листочек без

штампа и печати. Между тем фраза эта ввергла в панику Кирканумми, полагалось

немедленно укрепить госграницу, отсутствующий офицер всегда мыслился

перебегающим через контрольную полосу. Началось выяснение, и сразу же

обнаружилось, что приказа об отстранении никто не видел, всего лишь устное

распоряжение, сделанное под нажимом уполномоченного особого отдела и

отмененное, как только в Кирканумми улеглась паника

Алныкин вернулся в каюту, но продолжал ходить по вечерам к дому. Два матроса

вызвались клеить ему обои, командир давал верные советы, офицеры обоих

дивизионов повадились таскать Алныкину хозяйственные предметы, однажды

прикатили детскую коляску, и все они - он чувствовал это - жалели его,

упорно не желающего понимать, что никакой семьи уже не будет, что начальство

(особист нашептал) никогда не позволит жене Алныкина приехать в этот дом и,

вероятнее всего, разлучит их

И он тоже жалел этих людей, потому что они не ведали, что ждет их впереди, а

он знал. Он увидел уже судьбу свою

Увидел в тот день, когда в Таллине сразу после подъема флага побежал к

Леммикки, ожидавшей его на скамейке. "Нам надо пожениться", - сказал он ей

тогда, и она, выдохнув "конечно", достала из портфеля паспорт,

удостоверявший совершеннолетие, а потом взяла руку его, положила ее на глаза

свои, и он понял: глаза эти отныне будут видеть только его; Володиной рукою

провела по грудочкам своим, по бедру и животику, чтоб Алныкин убедился - она

будет женщиной только для него, станет матерью их детей, здоровых и крепких,

потому что тело ее - без изъяна. Он обнимал ее, он видел совсем близко лицо

ее, так близко, что нарушились привычные соразмерности; бровь Леммикки,

неестественно широка и длинная, вылетала из переносья, устремляясь к

бугорочку высокого, как небо, лба, но притягивалась на полпути височной

впадинкой и огибала крохотный голубенький глобус с черным зрачком ока..

Алныкин почти не дышал, оглушенный прозрением: эта сидящая в тесной близи

девушка - она ведь ему совершенно незнакома, он видел ее всего несколько

часов, он не знает, добрая она или злая она, красивая или нет, умная или

глупая, но и он ей почти незнаком, тем не менее они закованы в единое

чувство, которое называется, конечно, любовью, которое как бы вне их. Это

чувство подарено им кем-то, вручено на вечное хранение, и, что бы ни

случилось, оно будет в них как кровь, как воздух в легких, он и Леммикки

обречены были на эту любовь с момента рождения, она - сама судьба. Он

поцеловал глаза, которые будут с ним всегда и везде, еще много, много лет,

они не изменятся, лишь утратят пылающую голубизну. А вот коричневые пятна на

щеках появятся через несколько месяцев, когда Леммикки забеременеет, и

пропадут, когда родится ребенок; что-то произойдет с талией и бедрами,

укрупнится грудь, лет через десять наступит пора женской зрелости. Но не в

Порккала-Удде, не век же служить здесь, а где-то на берегах другого моря или

океана, семья прибавится еще одним человечком, и когда-нибудь, прид после

многомесячного похода и обнимая Леммикки, Алныкин заметит радиальные

морщинки у глаз жены и взгрустнет, и вспомнит этот день и час на скамейке,

гладкую и теплую, как мрамор на солнце, щеку девушки, предопределенной ему и

такой же неотвратимой, как жизнь

Весь июнь стояла жара, от сосен несло смоляным духом, катера в море выходили

редко, плановые стрельбы перенесли на август, зато опустел пирс, где

швартовались корабли охраны водного района, почти все тральщики ушли в

Рижский залив. На БК-133 радостно забегали, когда получили приказ -

сопровождать транспорт до траверза Наргена. У помощника был уже опыт общения

с владыкою всех стихий - судьбою, он забрался на рубку, исполнил шаманский

танец, просил небо и воды быть милостивыми к женам и подругам славных

офицеров ВМС СССР. Небо ответило ворчанием чаек, а море безразличием

одинаково набегающих волн. Тогда помощник решил использовать технические

средства, пустился в поход по эфиру, заперся в радиорубке, поймал маяк

Брюстерорт и нравящиеся ему мелодии усилил динамиками трансляции, пока не

рыкнул на него командир. В двух милях от маяка Порккала-Калбода помощник

выскочил, как ошпаренный, из радиорубки, нырнул в офицерский отсек,

переметнулся оттуда в носовой кубрик, затем в кормовой и, торжествующий,

показался на палубе, словно знамя неся портрет Лаврентия Берии, друга и

сподвижника не очень-то любимого помощником И. В. Сталина. Был этот Берия на

корабле, называемом СССР, флагманским специалистом по следствиям, арестам,

тюрьмам и особым отделам, умудрился отделы эти разместить в каждой каюте

того же всесоюзного корабля. Портрет в рамке помощник привязал к леерным

стойкам у кормы, почти рядом с флагштоком, после чего открыл огонь по нему

из пистолета, норовя попасть в пенсне. Стрельба велась из положения "лежа",

помощник забрался на рубку, откуда его за ноги стянул на палубу командир,

весьма встревоженный. Алныкину тоже не хотелось еще раз побывать в особом

отделе, надругательство над портретом сулило небывалые беды. Матерящегося

помощника швырнули в офицерский отсек и наглухо задраили там. Портрет

утопили на рейде Штандарт при возвращении в бухту и, чтобы не всплыл,

подвязали к нему грузило. Опережая доклады стукачей, командир вызвал

фельдшера, намекнул о временном умопомрачении одного из офицеров катера

Кого именно - не уточнил, болезнью этой равным образом страдали и командир,

и помощник, и Алныкин, который службой почти не занимался, а кружил мыслью

вокруг благоустройства дома, упорством и безрассудством напоминая слепую

лошадь на шахте

Лишь на следующий день случайно выкраденна в эфире новость стала официальным

известием. В Москве произошло что-то важное, Алныкина тоже касающееся,

потому что из особого отдела базы прибыл майор с его пистолетом. Командир БК

отсутствовал, помощник вдоволь покуражился, упира на то, что упомянутые в

расписке "и патроны к нему" следует понимать так: сорок один патрон!

Пришлось майору отправиться на "Софью Павловну" за недостающим боезапасом,

метнув на помощника злобный, как в исторических романах, взгляд

А утром он вновь заявился на катер. Под театрально громкие причитания

помощника майор повел Алныкина на буксир и все четыре часа плавания не

позволял ему подходить к борту. Показал командировочное предписание -

лейтенанту Алныкину прибыть в Министерство внутренних дел ЭССР

В полдень 10 июля Владимир Алныкин ступил на землю древнего Таллина, морякам

русского императорского флота более известного как Ревель. Год прошел с того

дня, как здесь началась его офицерская жизнь

Черный "ЗиМ" ожидал их в гавани. Жена бригадного минера, прибывшая на том же

буксире, послала Алныкину воздушный поцелуй. Хлопнула дверца, машина

покатила, мимо проносились дома и прохожие. Светило солнце, сизые голуби

прыгали по Ратушной площади

Доехали до Министерства внутренних дел, майор повел Алныкина в бюро

пропусков, куда-то позвонил. Пропуска не понадобилось, по широкой лестнице

спустился молодой человек в сером костюме, ему майор и передал Алныкина, а

новый сопровождающий слащаво спросил, как настроение у лейтенанта, обедал

ли, есть ли у него претензии к майору

Претензий не было. Алныкина ввели в комнату, размерами, количеством

телефонов и стульями похожую на ту, где хозяйничал адъютант командующего

флотом. Нетрудно было догадаться, что за дверью кабинета - человек,

обладающий большими правами

Им оказался Янковский, белобрысый дохляк, как называл его про себ Алныкин

На столе - чернильный прибор и подставка для карандашей, ни папки, ни книги,

ни листа бумаги. Янковский, наверное, недавно обосновался здесь и не знал

еще, чем заполнить пустоту. Выдвигал ящик за ящиком двухтумбового

письменного стола, и ящики, судя по трескучему звуку, не содержали в себе

ничего. В самом нижнем справа обнаружился перекидной календарь, Янковский