уединения. И вот почему...

Приближаясь к месту привала, Чингисхан снова обратил внимание на

знакомое облако над головой - уже в третий раз. И тут только сердце его

екнуло. Пораженный невероятной догадкой, он похолодел, и земля поплыла у

него перед глазами - он едва успел схватиться за гриву коня. Такого с ним

никогда не случалось, ибо ничто из сущего на темногрудой Земле Этуген,

незыблемой основе мира, дарованной Небом для житья и владычества, не могло

ошеломить его настолько, чтобы он ахнул от неожиданности; казалось, все было

изведано, ничто на свете не могло уже поразить его жестокий ум, восхитить

или опечалить его заматеревшую в кровавых делах душу, никогда не случалось,

чтобы он, уронив свое ханское достоинство, испуганно вцеплялся в гриву коня,

как какая-то баба. Такого не могло и не должно было быть, поскольку давно

уже, можно сказать, с ранних лет, с тех пор, как он пристрелил из лука

своего единокровного братца отрока Бектера, повздорив с ним из-за

выловленной рыбешки, а на самом деле уловив рано проснувшимся волчьим

чутьем, что им в одном седле судьбы не усидеть, - с тех пор убедился он,

постигнув устроение жизни самым верным, безошибочным способом - попранием

силой, что нет и не может быть ничего такого, что не покорилось бы силе, что

не пало бы на колени, не померкло бы, не сокрушилось бы в прах под напором

грубой мощи, будь то камень, огонь, вода, дерево, зверь или птица, не говоря

уж о грешном человеке. Когда сила силу ломит, удивительное становится

ничтожным, а прекрасное - жалким. Отсюда устоялся вывод: все, что

попирается, то ничтожно, а все, что простирается ниц, - заслуживает

снисхождения в меру прихоти снисходящего. И на том мир стоит...

Но совсем иное дело, когда речь о Небе, олицетворяющем Вечность и

Бесконечность, о которых толкуют подчас гималайские странники, бродячие

книжники. Да, лишь Оно, непостижимое Небо, было ему неподвластно, неуловимо

и недоступно. Перед Небом-Тенгри он и сам был никем - ни восстать, ни

устрашить, ни двинуться походом. И оставалось только молиться и поклоняться

Небу-Тенгри, ведающему земными судьбами и, как утверждали гималайские

книжники, движением миров. А потому, как и всякий смертный, в искренних

заверениях и жертвоприношениях умолял он Небо благоволить к нему и

покровительствовать ему, помочь твердо владеть людским миром, и, если таких

подлунных миров, как утверждают бродячие мудрены, великие множества во

Вселенной, то что стоит Небу отдать земной мир ему, Чингисхану, в полное и

безраздельное господство, во владение его роду из колена в колено, ибо есть

ли на свете более могущественный и достойный среди людей, нежели он; нет

такого, кто превосходил бы его в силе, чтобы править всеми Четырьмя

Сторонами Света. В тайных помыслах своих он все больше верил, что имеет

особое право просить у Верховного Неба того, чего никто не осмеливался

просить, - безграничного владычества над народами, - ведь должен кто-то один

быть правителем, так пусть будет тот, кто сумеет покорить силой других. В

своей безграничной милости Небо не чинило ему помех в его завоеваниях, в

приращении господства, и, чем дальше, тем больше укреплялся он в

уверенности, что у Неба он на особом счету, что верховные силы Неба,

неведомые людям, на его стороне. Все ему сходило с рук, а ведь какие только

яростные проклятия не призывались на его голову из уст вопиющих во всех

краях, где прошелся он огнем и мечом, но ни одно из этих жалких проклятий

никак не сказалось на его все возрастающем величии и всеустрашающей славе.

Наоборот, чем больше его проклинали, тем больше пренебрегал он стонами и

жалобами, обращенными к Небесам. И однако же бывали случаи, когда нет-нет,

да и закрадывались в душу тяжкие сомнения и опасения, как бы не прогневить

Небо, как бы не навлечь на себя небесные кары. И тогда великий хан замирал

на некоторое время, подавлял себя в себе, давал подданным слегка передохнуть

и готов был принять справедливый укор Неба и даже покаяться. Но Небо не

гневалось, ничем не проявляло своего недовольства и не лишало его своей

безграничной милости. И он, как в азартной игре, все больше шел на риск, на

вызов тому, что считалось небесной справедливостью, испытывал терпение Неба.

И Небо терпело! И из этого он делал вывод, что ему все дозволено. И с годами

укреплялся в уверенности, что он и есть избранник Неба, что он и есть Сын

Неба.

И не потому уверовал он в то, во что уверовать можно лишь в сказках,

что на великих празднествах певцы верховые, разъезжая перед толпами, слагали

песни, именуя его Небом Рожденным, и тысячи рук, ликуя, воздевались к Небу

при этом - то была низкая людская лесть. А заключал он из собственного опыта

- Божественное Небо покровительствует ему во всех делах потому, что он

отвечает помыслам самого Неба-Тенгри, иначе говоря, он - проводник воли

Верховного Неба на земле. А Небо, как и он, признает только силу, только

проявления силы, только носителя силы, коим он себя и почитал...

Иначе чем было бы объяснить то, что порой дивило и его самого, -

стремительное восхождение, подобное взмывающему соколу, к высотам грозной и

головокружительной славы, к повелительству миром мальчишки-сироты из

обедневшего рода мелких аратов-киятов, что жили испокон века охотой да

скотоводством. Как могло случиться такое небывалое в истории овладение

гигантской властью - ведь, в лучшем случае, жизнь могла бы уготовить

отчаянному сироте судьбу лихого налетчика-конокрада, кем он и был поначалу.

Гадать не приходилось - без промысла Неба-Тенгри однолошадного Темучина

никогда не осенило бы знамя с золотыми, огнеизрыгающими драконами, и никогда

бы не именоваться ему Чингисханом и не восседать под куполом Золотой юрты!..

И вот подтверждение тому, что все именно так, вот явилось

неопровержимое свидетельство, наглядное доказательство Небесного

благорасположения к хагану Азии! Вот оно перед взором, чудесное облако,

заведомо предсказанное бродячим прорицателем, который чуть было не

поплатился головой за свое юродство. Но слова его сбылись! Белое облако -

послание Неба Небесному Сыну, знак одобрения и благословения, провозвестник

великих грядущих побед.

Никому из многих тысяч людей в походе не приходило в голову, что может

быть такое чудо, и никто не замечал попутного белого облака, никому не

приходило в голову, откуда оно и зачем оно. Разве кто следит за вольными

облаками?.. И лишь он, великий хаган, возглавляющий степную армаду и ведущий

ее на новое покорение мира, понял великий смысл появления белого облачка и

был поражен невероятной догадкой, и то верил, то не верил в возможность

такого неслыханного явления. Им овладевали тягостные сомнения - стоит

делиться своими наблюдениями и мыслями или не стоит. А что если он

раскроется, поделится тайной, а облако возьмет да исчезнет в мгновение ока?

Не подумают ли люди, что он выжил из ума? Потом он снова укреплялся духом и

верил, что это облако не праздное, что оно не исчезнет вдруг, что оно

ниспослано Небом как знак, и тогда его охватывала радость, ощущение могучей

окрыленности, веры в свою прозорливость, в безошибочность предпринятого им

похода на завоевание Запада, и он еще больше утверждался в намерении мечом и

огнем создать вожделенную мировую империю. С чем и шел. То и было извечной

страстью ненасытного владычества. Чем больше имел, тем больше хотелось...

И потекли дни похода.

А белое облако в вышине, никуда не отклоняясь, плавно плыло перед

взором Чингисхана, восседавшего на своем знаменитом иноходце Хубе. Грива

белая, а хвост черный, таким уродился. Знатоки утверждали, что такой конь

появляется под особой звездой один раз в тысячу лет. То был поистине

непревзойденный ходок, не скакун, а неутомимый ходок. Хуба шел иноходью, в

постоянно напряженном темпе, как зарядивший ливень, проливаясь на землю

горячим дыханием. Не будь удил, такой конь готов иссякнуть в горячем

усердии, иссякнуть до капли, как пролившийся дождь. В старину один певец

сказал: на таком коне человеку верится, что он бессмертен...

Доволен, счастлив был Чингисхан. Ощущая в себе небывалый прилив сил, он

жаждал действовать, мчаться к цели, точно сам был неутомимым иноходцем,

точно сам стелился в размеренном неиссякаемом беге, точно слился, как

сливаются реки, телом и духом с бушующим круговоротом крови бегущего коня.

Да, седок и конь были под стать друг другу, - сила с силой

перекликались. И оттого посадка седока походила на соколиную позу. Ступени

плотно сидящего в седле коренастого, бронзолицего всадника упирались в

стремена вызывающе горделиво и уверенно. Он сидел на коне, как на троне,

прямо, с высоко поднятой головой, с печатью каменного спокойствия на

скуластом узкоглазом лице. От него исходила сила и воля великого владыки,

ведущего несметное войско к славе и победам...

И особой причиной вдохновенного состояния Чингисхана было белое облако

над его головой как символ, как венец великой предназначенности. И все в

этом смысле соотносилось одно с другим. Облако... Небо... Впереди же по ходу

движения развевалось в руках знаменосца походное знамя, которое было всегда

там, где находился Чингисхан. Их было трое при знамени, трое знаменосцев,

внушительных и гордых доверенным им исключительно почетным делом. Все трое

как на подбор - на одинаковых вороных конях. В середине - держащий древко, а

по сторонам с пиками наперевес - его сопровождающие. Осеняя путь хагана,

шитое шелком и золотом черное полотнище трепетало на ветру, и вышитый на нем

дракон, исторгавший яркое пламя из пасти, казался живым. Дракон был в

летучем прыжке, и глаза его, всевидящие во гневе, выпученные, как у

верблюда, метались вместе с полотнищем по сторонам, точно и в самом деле

живые...

С раннего утра неутомимый хаган с седла руководил походом. К нему с

разных сторон скакали нойоны с донесениями и, получив указания на ходу,

возвращались от него галопом на свои места в движущемся войске. Надо было

поспешать, чтобы до предзимних дождей и распутицы достигнуть главного

препятствия в походе - берегов великой реки Итиль - с тем, чтобы, дождавшись

холодов, переправиться по ледяной тверди и двинуться дальше к заветной цели,

к покорению Запада.

До позднего вечера длился поход. Предсумеречная степь простиралась в

пологих лучах заходящего солнца так далеко, как только можно было

представить себе обширность зримого мира. И в том озаренном пространстве,

окрашенном рдеющим солнцем, уже наполовину ушедшим за горизонт, двигались на

закате колонны, тысячи конников, каждое войско в своих пределах, и все