страсти - все новых и новых завоеваний, все новых и новых покорений земель и

народов. И потому поголовно все были заняты единым служением, все

подчинялись единому замыслу - наращивания, накопления, совершенствования

военной силы Чингисхана. И все, что можно было добыть из недр и изготовить

для вооружения, вся живая, созидающая деятельность обращались на потребу

нашествия, могучего рывка Чингисхана в Европу, к ее сказочно богатейшим

городам, где каждого воина ждала обильная добыча, к ее густо-зеленым лесам и

лугам с травостоем по брюхо лошади, где кумыс потечет рекой; отрада власти

над миром коснется каждого, кто пойдет в поход под изрыгающими пламя

драконовыми знаменами Чингисхана, и каждый усладится победой, как женщиной,

заключающей в лоне своем высшую сладость. Идти, побеждать и покорять земли

повелевал великий хаган, и тому предстояло быть....

Чингисхан был в высшей степени человеком дела, расчетливым и

прозорливым. Готовясь к вторжению в Европу, он прикинул, предусмотрел все до

мелочей. Через верных лазутчиков и перебежчиков, через купцов и пилигримов,

через странствующих дервишей, через деловых китайцев, уйгуров, арабов и

персов выведал все, что следовало знать для продвижения огромных воинских

масс, - все наиболее удобные пути и переправы. Им были учтены нравы и

обычаи, религии и занятия жителей тех мест, куда двигались его войска.

Писать он не умел, и все это приходилось держать в уме, соотнося пользу и

вред всего, что ждало его в походе. Только так могла быть достигнута

слаженность в деле и, самое главное, неукоснительная, железная дисциплина,

только так можно было рассчитывать на успех. Чингисхан не допускал никаких

послаблений - никто и ничто не должны были быть помехой главной его цели -

завоеванию Европы.

Именно тогда, продумывая свою стратегию, Чингисхан пришел к

беспрецедентному в веках повелению - запрету деторождения в народе-армии.

Дело в том, что жены и малые дети боевых конников обычно следовали за

войском в семейных обозах, кочуя с армией с места на место. Традиция эта

существовала издавна, диктовалась она жизненной необходимостью, ибо в

нескончаемых междоусобицах враги нередко мстили друг другу, истребляя жен и

детей, оставшихся на местах без защиты. Причем беременных женщин убивали в

первую очередь, чтобы подсечь корень рода. Но жизнь со временем менялась.

Прежде постоянно враждовавшие племена при Чингисхане все больше примирялись

и объединялись под единым куполом великого государства.

В молодости, когда Чингисхан еще именовался Темучином, он немало

повоевал с соседними племенами, и сам лютовал, и настрадался, и любимая жена

его Бортэ была похищена при набеге меркитов и побывала в наложницах. Возымев

власть, Чингисхан стал пресекать междоусобицы со всей беспощадностью. Распри

мешали ему править, подрывали силы государства.

Шли годы, и постепенно надобность в старой форме обозно-семейной жизни

отпадала. Но самое главное - семья в обозе становилась бременем для армии,

помехой мобильности в военных операциях широкого масштаба, особенно в

наступлении и на переправах через водные препятствия. Отсюда и высочайшее

указание степного властелина - категорически запретить женщинам, следующим в

обозах за войском, рожать детей до победоносного завершения Западного

похода. Это повеление сделано им было за полтора года до выступления. Он

сказал тогда:

- Покорим западные страны, остановим коней, сойдем со стремян - и пусть

тогда обозные женщины рожают, сколько хотят. А до этого мои уши не должны

слышать вестей о родах в туменах...

Даже законы естества отвергал Чингисхан ради военных побед, кощунствуя

над самой жизнью и над Богом. Он хотел и Бога поставить себе на службу, ибо

зачатие есть весть от Бога.

И никто ни в народе, ни в армии не воспротивился и даже не помыслил

воспротивиться насилию; к тому времени власть Чингисхана достигла такой

невиданной силы и средоточия, что все беспрекословно подчинились

неслыханному повелению на запрет деторождения, поскольку ослушание неизбежно

каралось смертью...

Вот уже семнадцатый день, как Чингисхан, находясь в пути, в походе на

Запад, испытывал особое, небывалое состояние духа. Внешне великий хаган

держался, как и всегда, как подобало его особе, - строго, отчужденно,

подобно соколу в часы покоя. Но в душе он ликовал, пел песни и сочинял

стихи:

...Облачной ночью,

Юрту мою прикрытым дымником

Окружив, лежала стража моя

И усыпляла меня в дворцовой юрте моей.

Сегодня в пути хочу сказать благодарность:

Старейшая ночная стража моя

На ханский престол меня возвела!

В снежную бурю и мелкий дождь,

Пронизывающий до дрожи,

В проливной дождь и просто дождь

Вокруг походной юрты моей

Стояла, меня не тревожа,

И сердце мое успокаивала стража моя!

Сегодня в пути хочу сказать благодарность:

Крепкая ночная стража моя -

На престол меня возвела!..

Среди врагов, учинивших смуту,

Колчана из березовой коры

Еле слышный шорох услышав,

Без промедления бросалась бороться.

Бдительной ночной страже моей

Сегодня в пути хочу сказать благодарность.

Загривки люто вздыбив при луне,

Верная стая волков

Вожака обступает, выходя на охоту.

Так в набеге на Запад со мной

Неразлучна сивогривая стая моя.

Белые клыки моего трона всюду со мной...

Благодарность пою им в дороге...

Стихи эти, прозвучи они вслух, были бы неуместны в устах Чингисхана -

ему ли было заниматься душеизлияниями! Но в пути, находясь с утра и до

вечера в седле, он мог позволить себе и такую роскошь.

Главной причиной его душевного торжества было то, что вот уже

семнадцатый день, с утра и до вечера, над головой Чингисхана плыло в небе

белое облако - куда он, туда и оно. Сбылось-таки вещее предсказание

прорицателя. Кто бы мог подумать! А ведь что стоило умертвить того чудака в

тот же час за вызывающую непочтительность и дерзость, недопустимую даже в

мыслях. Но странник не был убит. Значит, такова воля судьбы.

В первый же день выхода в поход, когда все тумены, обозы и стада

двинулись на Запад, заполнив все пространство, подобно черным рекам в

половодье, меняя в полдень на ходу притомившегося коня, Чингисхан случайно

глянул ввысь, но не придал никакого значения небольшой белой тучке, медленно

плывущей, а возможно, и замершей на месте как раз над его головой, - мало ли

тучек слоняется по миру.

Он продолжал путь, сопровождаемый державшимися чуть поодаль кезегулами

и жасаулами, занятый своими мыслями, озабоченно обозревая с седла округу,

вглядываясь в движение многотысячного войска, послушно и рьяно идущего на

покорение мира, настолько послушного его личной воле и настолько рьяного в

исполнении его помыслов, как если бы то были не люди, среди которых каждый в

душе желал быть таким же властным, как он, а пальцы его собственной руки,

перебирающие поводья коня.

Вновь взглянув на небо и обнаружив то же самое облако над собой,

Чингисхан опять не подумал ничего особенного. Нет, не подумал он, одержимый

идеей мировых завоеваний, почему облако следует поверху в том же

направлении, что и всадник внизу. Да и какая связь могла существовать между

ними?

И никому из идущих в походе облако не бросилось в глаза, никому не было

до него дела, никто и не предполагал, что средь бела дня свершилось чудо.

Зачем было шарить взором в необозримой выси, когда требовалось глядеть под

ноги. Войско шло себе, тянулось в походе, продвигаясь темной массой по

дорогам, низинам и взгорьям, вздымая пыль из-под копыт и колес, оставляя

позади пройденные расстояния, быть может, навсегда и необратимо. И все это с

готовностью совершалось в угоду ханской мании и воле, и десятки тысяч людей

с готовностью шли, гонимые и вдохновляемые им, жаждущим приращения славы,

власти, земель.

Так они шли, и уже близился вечер. Предстояло разместиться на ночь там,

где застигнет тьма, и с утра снова двинуться в путь.

Для ночлега хана и его свиты обслуживающие их чербии заблаговременно

соорудили дворцовые юрты. Они уже виднелись далеко впереди белыми куполами.

Ханское знамя - черное полотнище с ярко-красной каймой и огненным, шитым

шелком и золотыми нитями драконом, изрыгающим пламя из пасти, - уже

развевалось на ветру возле главной дворцовой юрты. Не спуская глаз с дороги,

кезегулы - отборные и мрачные силачи - стояли наготове в ожидании

повелителя. Здесь предстояла общая вечерняя трапеза, здесь же после еды

Чингисхан собирался провести первую встречу с войсковыми нойонами, чтобы

обсудить результаты первого дня похода и планы на следующий. Успех начала

великого движения настраивал Чингисхана на общительный лад - он не прочь был

устроить в тот вечер пир для нойонов, послушать их речи и самому высказать

повеления и то, что он соизволит изречь, когда все и каждый станут сгустком

внимания, будто сгустившееся цельное молоко, будет сказано для всех Четырех

Сторон Света, скоро все Стороны Света будут покорно внимать его слову, для

этого он и ведет войска - для утверждения слова своего. А слово - это вечная

сила.

Но пиршество Чингисхан затем отменил. Смятение души потребовало полного