становился жертвой безысходности. С каждым днем тоска все глубже завладевала

его душой, сгибая и ослабляя волю. Отчаяние накапливалось в нем, как мокрый

снег на крутом склоне горы, где вот-вот последует внезапный обвал...

Это-то и надо было следователю МГБ Тансыкбаеву, этого-то он и добивался

методично и целеустремленно, раскручивая сатанински задуманное им, с

одобрения вышестоящего начальства, дело бывшего военнопленного Абуталипа

Куттыбаева о связях его с англо-югославскими спецслужбами и проведении им

подрывной идеологической работы среди местного населения в отдаленных

районах Казахстана. Такова была общая формулировка. Еще предстояла работа

следствия по уточнению и квалификации некоторых деталей, еще предстояло

полное признание Абуталипом Куттыбаевым состава преступления, но главное

содержалось уже в самой формулировке обвинения чрезвычайной политической

актуальности, свидетельствующего об исключительной бдительности и служебном

рвении Тансыкбаева. И если для Тансыкбаева это дело было большой удачей в

жизни, то для Абуталипа Куттыбаева то был капкан, круг обреченности, ибо при

такой устрашающей формулировке исход мог быть только один - полное признание

инкриминируемых ему преступлений со всеми вытекающими отсюда последствиями.

Никакого иного исхода быть не могло. То был случай абсолютно предрешенный,

само обвинение уже служило безусловным доказательством преступления.

И поэтому о конечном успехе своего предприятия Тансыкбаев мог не

беспокоиться. Той зимой настал наконец звездный час его карьеры. Из-за

незначительного служебного упущения он на несколько лет задержался в звании

майора. Но теперь открывалась новая перспектива. Совсем не так часто

удавалось добыть в глубинке нечто подобное делу Абуталипа Куттыбаева. Вот уж

повезло так повезло.

Да, можно сказать, что в те февральские дни 1953 года история

благоволила к Тансыкбаеву; казалось, история страны только для того и

существовала, чтобы с готовностью служить его интересам. Не столько

осознанно, сколько интуитивно, он ощущал эту добрую услугу истории, все

усиливавшей первостепенную значимость его службы, а тем самым все более

возвышавшей и его самого в его собственных глазах, и потому испытывал

возбуждение и подъем духа. Глядя в зеркало, он удивлялся подчас - давно так

молодо не сияли его немигающие соколиные глаза. И он расправлял плечи,

удовлетворенно напевал под нос на чистейшем русском языке: "Мы рождены, чтоб

сказку сделать былью..." Жена, разделявшая его ожидания, тоже была в хорошем

настроении и приговаривала при случае: "Ничего, скоро и мы получим свое". И

сын, старшеклассник, комсомольский активист, и тот, хотя, бывало, проявлял

непослушание, когда касалось заветного, проникновенно спрашивал: "Папа,

скоро с подполковником поздравлять?" На то были свои конкретные причины,

пусть не касавшиеся Таксыкбаева впрямую и однако же...

Дело в том, что сравнительно недавно, около полугода тому назад, в

Алма-Ате состоялся закрытый процесс: военный трибунал судил группу казахских

буржуазных националистов. Эти враги трудового народа искоренялись беспощадно

и навсегда. Двое получили высшую меру наказания - расстрел - за свои

написанные на казахском языке научные труды, в которых идеализировалось

проклятое патриархально-феодальное прошлое в ущерб новой действительности,

двое научных сотрудников Института языка и литературы Академии наук - по

двадцать пять лет каторги... Остальные - по десять... Но главное заключалось

не в этом, а в том, что в связи с процессом из центра последовали крупные

государственные поощрения спецсотрудникам, принимавшим непосредственное

участие в изобличении и беспощадном искоренении буржуазных националистов.

Правда, госпоощрения тоже носили закрытый характер, но это нисколько не

умаляло их весомости. Досрочное присуждение очередных званий, награждение

орденами и медалями, крупные денежные вознаграждения за образцовое

выполнение заданий, благодарности в приказах и прочие знаки внимания очень

даже украшали жизнь. И вселение особо отличившихся в новые квартиры было

очень кстати. От всего этого нога крепла, голос мужал, каблук стучал

уверенней.

Тансыкбаев не входил в ту группу повышенных в званиях и награжденных,

но в торжествах коллег принимал активное участие. Почти каждый вечер они с

женой Айкумис отправлялись в очередной "обмыв" новых званий, орденов,

новоселий. Целая череда праздничных застолий началась еще в канун Нового

года, и они были прекрасны, незабываемы. Слегка продрогшие после холодных,

плохо освещенных алма-атинских улиц, гости с порога окунались в радушие и

тепло ожидавших в новых квартирах хозяев. И столько неподдельного сияния,

оживления и гордости изливали встречавшие на пороге лица, глаза! Поистине,

то были праздники избранных, заново познающих вкус счастья. В ту пору, когда

еще не забылись недавние нищета и голод военных лет, на окраинах государства

особенно восторженно, до головокружения от удовольствия, воспринимался

новый, рафинированный комфорт. Здесь, в провинции, только входили в моду

дорогие марочные коньяки, хрустальные люстры и хрустальная посуда. С

потолков нисходило граненое сияние трофейных люстр, на столах, покрытых

белоснежными скатертями, мерцали трофейные немецкие сервизы, и все это

захватывало, предрасполагало к благоговейному настроению, точно в этом

заключался высший смысл бытия, точно ничего иного достойного внимания в мире

не могло и быть.

Уже в прихожей витали запахи кухни, где готовилось, помимо прочего,

непременное коронное блюдо - нежная, молодая конина, дедовская пища,

унаследованная от кочевой жизни, причудливо источавшая и в новых стенах

давнишние степные ароматы. И все собравшиеся чинно рассаживались, предвкушая

общую трапезу. Но смысл застолья заключался не только и не столько в еде,

ибо, насытившись, человек начинает внутренне страдать от обилия кушаний

перед ним, сколько в застольных высказываниях - в поздравлениях и

благопожеланиях. В этом ритуале таилось нечто нескончаемо сладостное, и это

сладостное самочувствие вмещало в себя и поглощало все, что таилось в душе.

Даже зависть на время становилась как бы не завистью, а любезностью,

ревность - содружеством, а лицемерие ненадолго оборачивалось искренностью. И

каждый из присутствующих, преображаясь удивительным образом в похвальную

сторону, высказывался как можно умнее, а главное - красноречивей, невольно

вступая в негласное состязание с другими. О, это было по-своему

захватывающее действо! Какие великолепные тосты взмывали, подобно птицам с

ярким оперением, под потолки с трофейными люстрами, какие речи изливались,

как писаные, заражая присутствующих все более высоким пафосом.

Особенно взволновал Тансыкбаева и его жену тост одного новоиспеченного

казахского подполковника, когда тот, торжественно встав из-за стола,

заговорил так проникновенно и важно, как если бы он был артистом

драматического театра, исполнявшим роль короля, восходящего на трон.

-Асыл достар!1 - начал подполковник, многозначительно

оглядывая сидящих томным, величавым взглядом, как бы подчеркивая тем самым

необходимость полного, совершенно серьезного внимания. - Вы сами понимаете,

сегодня душа моя полна - море счастья. Понимаете. И я хочу сказать слово.

Это мой час, и я хочу сказать. Понимаете. Я всегда был безбожником. Я вырос

в комсомоле. Я твердый большевик. Понимаете. И очень горжусь этим. Бог для

меня пустое место. То, что бога нет, всем известно, каждому советскому

школьнику. Но я хочу сказать совсем о другом, понимаете, о том, что есть на

свете бог! Минуточку, постойте, не улыбайтесь, дорогие мои. Ишь вы! Думаете,

поймали меня на слове. Нет, нисколько! Понимаете. Я не имею в виду бога,

выдуманного угнетателями трудовых масс до революции. Наш бог - это держатель

власти, волей которого, как пишут в газетах, вершится эпоха на планете и мы

идем от победы к победе, к мировому торжеству коммунизма; это наш гениальный

вождь, держащий повод эпохи в руке, как, понимаете, держит вожак каравана

повод головного верблюда, это наш Иосиф Виссарионович! И мы следуем за ним,

он ведет караван, и мы за ним - одной тропой. И никто, думающий иначе, чем

мы, или имеющий в мыслях не наши идеи, не уйдет от карающего чекистского

меча, завещанного нам железным Дзержинским. Понимаете. Врагам мы объявили

борьбу до конца. Их род, их семьи и всякие сочувствующие элементы

уничтожаются во имя пролетарского дела, понимаете, как листья по осени

сжигаются огнем в одной куче. Потому что идеология может быть только одна,

понимаете, и никакая другая. Вот мы с вами очищаем землю от идеологических

противников - буржуазных националистов, понимаете, и прочих, и где бы ни

затаился враг, кем бы он ни прикидывался, нет ему никакой пощады. Везде и

всюду разоблачать классового врага, выявлять вражескую агентуру, понимаете,

как учит нас товарищ Сталин, бить врага, укреплять дух народных масс - вот

наш девиз. Сегодня, когда меня отличили, когда зачитан приказ о досрочном

присвоении звания, я клянусь и впредь неуклонно следовать сталинской линии,

понимаете, искать врага, находить и обнажать его преступные замыслы, за

которые он понесет неотвратимое, суровое наказание. Понимаете ли, главных

националистов мы обезвредили, но притаились в институтах и редакциях

сочувствующие. Но и они никуда от нас не уйдут, и не будет никакой им

пощады. Как-то на допросе мне один националист, понимаете, говорит, все

равно, говорит, ваша история зайдет в тупик, и вы будете прокляты, как

дьяволы. Понимаете?!

- Такого надо было на месте пристрелить! - не удержался Тансыкбаев и

даже привстал сердито.

- Верно, майор, я бы так и поступил, - поддержал его подполковник, - но

он еще нужен был для следствия, и я ему сказал, понимаете, я ему сказал:

пока мы зайдем в тупик, тебя, сволочь, давно уже не будет на свете! Собака

лает, а сталинский караван идет...

Все разом захохотали, зааплодировали, одобряя достойную отповедь тому

ничтожному националисту, все разом встали с вытянутыми наготове бокалами в

руках. "За Сталина", - выдохнули все разом, и все выпили, демонстрируя друг

другу опустевшие бокалы, как бы подтверждая тем самым истинность сказанных

слов и свою верность им.

Затем было сказано еще многое в продолжение этой мысли. И слова эти,

самовоспроизводясь и умножаясь, долго еще кружились над головами

собравшихся, накопляя в себе скрытый гнев и ярость, как рой распаленных

диких ос, все более озлобляющихся оттого, что они ядоносны и их много.

В душе же Тансыкбаева вскипала своя крутая волна, будоражила в нем свои

мысли, укрепляя его решимость, и не потому, что подобные высказывания были

внове для него, вовсе нет, напротив, вся его жизнь и жизнь всех его